Белый шторм Спасение на Монблане - Мадина Вестчестер

Кармен. Луиса. Алехандро сжал кулаки, чувствуя, как под ногтями заструилась кровь – первые признаки того, что капилляры снова оживают. Он представил, как Кармен металась по квартире эти семь дней, как курила на балконе, стискивая зубы, чтобы не расплакаться перед дочерью.

– А… диктофон? – вдруг спохватился он, пытаясь приподняться.

Доктор Леруа успокаивающе положила руку ему на плечо.

– Он здесь. – Она указала на тумбочку у кровати. – Мы положили его вместе с вашими личными вещами. Хотя… – она понизила голос, – некоторые записи были довольно… личными. Мы остановили прослушивание после первых минут.

Алехандро кивнул, чувствуя, как жар разливается по щекам. Те откровения, что они наговорили в ледяной пещере, не предназначались для чужих ушей.

Дверь палатки распахнулась, впуская поток холодного горного воздуха и мужчину в помятой спасательной форме. Его лицо было обветренным, глаза красными от недосыпа, но в них светилось странное облегчение.

– Сеньор Гутьеррес, я – капитан Дюваль, руководитель поисковой операции. – Он сел на край кровати, и Алехандро заметил, как дрожат его руки – не от холода, а от адреналина, который еще не покинул тело. – Вы оба… это настоящее чудо. За мои двадцать лет работы в горах…

Он замолк, проводя ладонью по лицу.

– После четвертого дня мы уже… – голос его дрогнул, – мы уже готовились к худшему. Но вчера вечером один из наших альпинистов заметил необычное движение льда на северном склоне. Как будто… – он сделал паузу, подбирая слова, – как будто гора решила вас отпустить.

Алехандро посмотрел на свои руки – бледные, с синеватыми пятнами, но живые. Настоящие. Он снова здесь.

– Ваш друг… – Дюваль замялся, доставая из кармана смятый листок бумаги. – Он просил передать вам это перед тем, как его увезли в госпиталь в Шамони.

Алехандро развернул записку дрожащими пальцами.

"До встречи на тропе. Э."

Простые слова. Но за ними стояли семь дней страха, откровений и той странной близости, что возникает только перед лицом смерти.

За окном палатки зашумел вертолет, прибывала новая группа спасателей. Где-то кричали, хлопали дверьми, звонили телефоны. Но Алехандро уже не слышал этого. Он сжал записку в кулаке, чувствуя, как что-то теплое разливается в груди, и впервые за семь дней по-настоящему улыбнулся.

Глава 3

Горная клиника в Шамони. 10:30 утра.

Алехандро медленно открыл глаза, и первое, что он ощутил – это тепло солнечного луча, падающего через полупрозрачную занавеску прямо на его лицо. В воздухе витал резковатый запах антисептиков, смешанный с едва уловимым ароматом сосновой древесины – вероятно, из мебели, стоявшей в палате. Где-то за окном щебетали птицы, а со стороны коридора доносились приглушенные голоса медперсонала и периодический скрип колес каталки.

Он попытался пошевелиться и тут же почувствовал, как что-то теплое сжимает его руку. Повернув голову, он увидел Кармен. Его жена сидела на краешке пластикового стула, ее пальцы вцепились в его ладонь с такой силой, будто боялись, что он снова исчезнет. Ее лицо было бледным, с темными кругами под глазами, а губы подрагивали, когда она пыталась улыбнуться.

"Ты…" ее голос сорвался, и она сделала паузу, чтобы собраться с мыслями. "Ты знаешь, что я за эти семь дней перечитала все твои старые дневники о восхождениях? Даже те, что ты писал в двадцатилетнем возрасте, когда только начинал?" Она нервно провела рукой по своим волосам, и Алехандро заметил несколько серебристых прядей, которых раньше не было. "Я пыталась понять… пыталась представить, где ты можешь быть, что видишь…"

Алехандро попытался сесть, но резкая слабость тут же сковала его тело. Кармен мгновенно вскочила и поправила подушки за его спиной, ее движения были резкими, почти сердитыми, но в них читалась такая забота, от которой у Алехандро сжалось горло.

"Врачи сказали…" она начала, но голос ее дрогнул, и она отвернулась к окну, где за стеклом виднелись заснеженные вершины. "У тебя обморожение второй степени на пальцах ног, легкое обезвоживание и…" она резко обернулась, и в ее глазах стояли слезы, "и чертовски тупая голова, чтобы лезть на этот проклятый северный склон!"

Она выдохнула и достала из сумки лист бумаги, сложенный вчетверо. Развернув его, она показала Алехандро детский рисунок – яркими, кричаще-радостными красками была изображена гора, а на вершине две корявые фигурки, подписанные детской рукой: "Папа и я". Краска местами вылезла за контуры, а солнце в углу листа больше походило на одуванчик.

"Луиса…" Алехандро протянул дрожащую руку, касаясь бумаги. Краска была еще немного липкой – рисунок свежий, нарисованный сегодня утром или вчера вечером.

"Она думает, что ты был в командировке," Кармен говорила сквозь зубы, будто боялась, что голос ее подведет. "Что у тебя были важные переговоры в… в Барселоне. Что ты звонил, когда она уже спала." Она резко вытерла глаза тыльной стороной ладони. "Вчера вечером она разбудила меня и спросила: 'Мама, а папа когда вернется? Он обещал научить меня завязывать узлы, как настоящие альпинисты'."

Алехандро сжал рисунок в руках, чувствуя, как бумага мнется от его дрожи. В этот момент дверь палаты приоткрылась, и в проеме появилась медсестра – полная женщина лет пятидесяти с добрыми, уставшими глазами.

"Сеньор Гутьеррес," она сказала тихим голосом, "вас просили передать." Она протянула небольшой сверток в коричневой бумаге, перевязанный бечевкой.

Развернув его, Алехандро обнаружил диктофон – тот самый, красный индикатор которого мигал в ледяной пещере, записывая их последние откровения. К нему была прикреплена записка, написанная неровным почерком, будто автор писал ее дрожащей рукой: "Спасибо, что были там. Эти записи – только для нас. Храните их. Э."

Кармен посмотрела на устройство, затем на мужа. В ее взгляде читался немой вопрос, смешанный с пониманием.

"Это…" Алехандро крепче сжал диктофон, пряча записку в кулак, "это наша с Эйвиндом история. Только наша. То, что мы…" он запнулся, подбирая слова, "то, что мы поняли там, в пещере."

Он хотел сказать больше, объяснить, но в этот момент в коридоре раздались громкие, неуверенные шаги и голос, который Алехандро узнал бы среди тысяч:

"Где здесь держат того упрямого испанца? Того, что семь дней сидел во льду, как глупый пингвин, и чуть не свел меня с ума своими философскими размышлениями?"

Дверь распахнулась, и на пороге появился Эйвинд. Его руки были забинтованы до локтей, лицо бледное, с обветренными щеками, но в