Белый шторм Спасение на Монблане - Мадина Вестчестер

"Какую?" Алехандро напрягся.

"Что ты всегда бежал," она сказала тихо. "От себя. От нас. От жизни. В горы, в экспедиции, в эти… эти твои бесконечные поиски чего-то." Она махнула рукой в сторону окна, за которым скрывался Монблан. "Но теперь… теперь, кажется, гора наконец отпустила тебя."

Алехандро посмотрел на диктофон, лежащий на тумбочке. Семь дней откровений. Семь дней правды. Семь дней, которые перевернули его жизнь.

Алехандро проснулся от странного ощущения – кто-то осторожно трогал его руку. Маленькие теплые пальцы скользили по его ладони, исследуя каждый шрам, каждую царапину, будто пытаясь убедиться, что он настоящий.

– Пап?

Он открыл глаза. Луиса стояла у кровати в розовой пижаме с выцветшими звездами, крепко прижимая к груди того самого плюшевого пса. Ее волосы, еще не заплетенные в привычные косички, пушистым ореолом обрамляли лицо.

– Ты… настоящий? – спросила она, нахмурив брови точно так же, как это делала Кармен, когда волновалась.

Алехандро попытался приподняться, но тело, ослабленное неделей во льдах, предательски дрогнуло. Вместо этого он просто протянул руку:

– Проверь. Ущипни меня.

Девочка серьезно надула щеки, затем осторожно ущипнула его за запястье.

– Ну?

– Болит, – он улыбнулся. – Значит, не снится.

Луиса внезапно вскарабкалась на кровать, устроившись рядом, как котенок, ищущий тепла. Ее коленки, острые и теплые, уперлись ему в бок.

– Мама сказала, что ты очень устал, – прошептала она, уткнувшись носом в его больничную рубашку. – Что ты… что ты чуть не замерз там, на горе.

Из коридора доносились звуки больничной жизни – скрип колес каталки, перешептывание медсестер, где-то далеко играло радио, передавая утренние новости на французском. Через полуоткрытое окно вливался влажный воздух – пахло дождем, нагретым асфальтом и чем-то цветущим, возможно, липами, которые росли у больничного крыльца.

Алехандро обнял дочь, чувствуя, как мелкая дрожь бежит по ее спине.

– Я не замерз, – сказал он. – Потому что все время думал о тебе.

– Правда?

– Правда.

Луиса приподнялась, изучая его лицо с серьезностью не по годам. Ее пальцы осторожно коснулись его щеки, где остались следы обморожения.

– Это… это навсегда?

– Нет. Пройдет. Как синяки после футбола.

– А пальцы? – Она взяла его руку, переворачивая ладонью вверх.

– И пальцы тоже. Может, не смогу больше завязывать такие сложные узлы, как раньше…

– Ничего! – Луиса вдруг оживилась. – Я научусь завязывать их сама и буду помогать тебе! Вчера дядя Эйвинд показывал мне один узел, который не развязывается даже если…

Дверь приоткрылась, показалась Кармен с подносом, на котором дымились две кружки. Увидев их, она замерла на пороге.

– Я же просила подождать в коридоре, – сказала она дочери, но в голосе не было сердитости, только усталость.

– Но папа проснулся!

Кармен поставила поднос на тумбочку. Запах какао с корицей смешался с больничными ароматами.

– Доктор говорил, тебе нужен покой, – обратилась она к Алехандро, поправляя подушки за его спиной. Ее пальцы, привыкшие к резким движениям, сейчас были удивительно нежны.

Он поймал ее руку, чувствуя под пальцами знакомые мозоли от садовых ножниц.

– Я уже достаточно отдыхал.

За окном дождь окончательно стих. Солнечный луч пробился сквозь облака, упав на полосатую больничную пижаму Алехандро. Где-то вдалеке, за стеклом, виднелись контуры Монблана, окутанные утренней дымкой.

Луиса, воспользовавшись паузой, уже забиралась обратно на кровать, неся свою кружку.

– Мама сделала какао по-особенному, с зефирками! Только они еще не растаяли…

Алехандро посмотрел на Кармен. На ее усталые глаза, на седую прядь, которой раньше не было, на губы, сжатые в тонкую ниточку – так она всегда старалась не заплакать.

– Спасибо, – прошептал он.

– За что? – она нахмурилась.

– За то, что ждала.

Кармен отвернулась к окну, но не успела ничего ответить – дверь распахнулась, и в палату вкатилась тележка с завтраком, ведомая улыбающейся санитаркой.

– Bon appétit! О, вся семья в сборе!

Луиса тут же устроила допрос про меню, Кармен пошла помогать с подносом, а Алехандро откинулся на подушки, вдыхая этот странный новый мир – пахнущий больничной едой, детским шампунем и чем-то неуловимо родным, ради чего, как он теперь понимал, и стоило возвращаться изо льда.

Больничный сад встретил их влажным теплом послеполуденного солнца. Алехандро шагал медленно, опираясь на костыль, чувствуя, как пот стекает по спине под неудобной больничной пижамой. Кармен шла рядом, держа в руках его выписку – несколько листов бумаги, где сухим медицинским языком описывалось, что осталось от него после семи дней во льдах:

"…обморожение II степени пальцев стоп и кистей… частичная потеря чувствительности в трех пальцах правой руки… рекомендация избегать переохлаждений в течение…"

В саду цвели поздние розы – их насыщенный аромат смешивался с запахом только что скошенной травы. Где-то за спиной две медсестры переговаривались о предстоящем выходном, их голоса звучали по-домашнему уютно.

– А у нас? – спросил он, останавливаясь у скамейки.

Кармен достала из сумочки конверт.

– Луиса нарисовала тебе карту. – В уголках ее глаз собрались смешные морщинки. – Чтобы ты не потерялся по дороге домой.

На листе бумаги кривыми детскими буквами было выведено: "ДОМ", а вокруг – тщательно прорисованные ориентиры: "здесь булочная с круассанами", "тут собака Трезор, которая гавкает", "а здесь я жду".

– Она каждый вечер перерисовывала, – прошептала Кармен. – Говорила, что если карта будет очень точной, папа точно найдет дорогу.

Алехандро сжал бумагу, чувствуя, как дрожат его пальцы – те самые, что больше не смогут уверенно держать ледоруб.

– Я… – он начал, но слова застряли в горле.

Вдруг Кармен взяла его руку – не ту, что была на костыле, а другую, с побелевшими от мороза кончиками пальцев – и прижала к своему лицу.

– Хватит, – сказала она твердо. – Домой.

Они шли медленно, обходя лужи после утреннего дождя. На парковке их ждала старая машина Кармен – та самая, в которой они когда-то привезли новорожденную Луису из роддома. На заднем сиденье все еще виднелись следы от ее крошечных ботинок.

Перед тем как