Развод. Ты без меня - ноль - Яра Славцева

— Ну что. Кто именно решил, что я слишком хорошо себя чувствую?

Никто не улыбнулся. Справедливо.

Разбор занял почти три часа. Слили не финальные материалы, а ранние, рабочие, с пометками и альтернативными решениями, которые в публичном поле выглядели, мягко говоря, как собранная в спешке шизофрения. То есть формально критиковать было что. И этим воспользовались блестяще. Источник утечки — субподрядчик, которого недавно отодвинули от части работ. Но кто дал ему идею и кому было выгодно масштабировать историю, пока было неясно.

— Это можно потушить, — сказал юрист.

— Можно, — согласилась я. — Но вопрос не только в этом. Если я сейчас просто промолчу, получится, будто правда за ними.

— А если ответите резко, вас запишут в истерички, — спокойно добавил Волин.

Я посмотрела на него.

— Спасибо. Всегда приятно, когда мужчина заранее напоминает, какой узкий коридор поведения у женщины в публичном конфликте.

Он выдержал мой взгляд.

— Я не напоминаю. Я констатирую. И именно поэтому ответ должен быть идеальным.

Чёрт бы его побрал. Опять прав.

Мы решили не уходить в оправдания, а дать профессиональный ответ. Короткий. Жёсткий. По делу. С пояснением этапности проекта, с визуализацией окончательной версии, с акцентом на методологии и сохранении исторической ткани. Без истерики. Без «вы все сексисты». Хотя, видит бог, очень хотелось.

К вечеру я была выжата так, будто из меня вынули все внутренние органы, оставили только позвоночник, да и тот на честном слове. Когда вернулась домой, Демид уже ждал. Не с вопросом «ну что там», а с ужином, тишиной и этим своим новым внимательным лицом, которое бесило меня тем, насколько легко рядом с ним хотелось наконец расслабиться.

— Показывай, — сказал он, когда я молча протянула ему телефон.

Он прочитал пост. Потом ещё раз. Потом отложил телефон очень аккуратно. Слишком аккуратно.

— Я убью.

— Очаровательно. Но пока желательно без трупов.

— Это не критика, Алиса. Это попытка выбить тебя из игры.

— Я в курсе.

Он подошёл ближе.

— Кто стоит за масштабированием?

— Пока не знаем.

— Узнаем.

— Не смей.

Он замер.

— Что?

— Не смей включать Морозова-карателя и решать всё своими методами. Это мой проект. Мой удар. Моя репутация. Я не хочу, чтобы кто-то потом сказал: «Ну конечно, муж всё зачистил». Понял?

Он смотрел на меня долго. Внимательно. Почти жёстко. Потом медленно кивнул.

— Хорошо.

— Правда?

— Правда. Но если тебе понадобится ресурс — любой — ты скажешь.

— Скажу.

И вот это «скажу» далось мне тяжелее, чем я ожидала. Потому что попросить помощи у мужчины, рядом с которым ты так долго пыталась снова стать не зависимой, а целой, — отдельная школа смирения. Но, кажется, взрослая любовь вообще часто про это. Не «я всё сама» и не «спаси меня». А «я могу сама, но если надо — приду».

Той ночью я уснула не сразу. Лежала и смотрела в потолок. Рядом спал Демид, положив ладонь мне на поясницу. Тёплую. Уверенную. Родную. И где-то в полусне, в липкой тьме между страхом и злостью, я вдруг очень ясно поняла одну вещь.

Раньше меня мог убить его холод.

Теперь меня уже так просто не убьёт чужое презрение.

Потому что я слишком дорого вернулась к себе.

Глава 22

Глава 22

Демид

Мужчина, который когда-то разрушил доверие женщины, потом живёт с очень интересным набором ограничений. Например, если кто-то пытается ударить по ней, у тебя есть естественное, первобытное желание перегрызть этому кому-то глотку. Но при этом ты понимаешь: любое твое слишком резкое движение может тоже обесценить её, если она только-только выстроила что-то своё. И вот ты сидишь, весь такой сильный, влиятельный, страшный для половины рынка, и вынужден упражняться в сложнейшем искусстве — не мешать той, кого любишь, защищать себя самой.

Унизительно? Ещё как.

Правильно? Тоже да.

Когда Алиса показала мне этот пост, я сразу увидел: удар нанесён не по архитектуре как таковой. Архитектуру вообще редко критикуют настолько эмоционально, если нет задачи снести человека вместе с фасадом. Там били ровно туда, куда метят по женщинам, осмелившимся занять место в мужской игре: по легитимности. Мол, кто ты вообще такая, чтобы мы воспринимали тебя всерьёз? Чья ты? Чьим ресурсом занесена в профессию? Чья постель, чья фамилия, чья крыша? Они не обсуждали решение — они подрезали основание.

Мне очень хотелось включить старые инструменты. Один звонок. Два разговора. Один закрытый обед. Три карьерных трупа в профильной среде, и больше никто бы даже шёпотом не обсуждал Алису в таком тоне. Я умею это. Я десятилетиями строил систему влияния именно для того, чтобы, помимо прочего, решать вопросы быстро и без сентиментальности.

Но она права. Если бы я сейчас зашёл туда в своём режиме, весь её бой за профессиональное право говорить от первого лица опять превратился бы в историю «пришёл муж и всех построил». А это означало бы проигрыш, даже если внешне она бы победила.

И всё же сидеть сложа руки я не мог. Просто не в моём устройстве.

На следующий день я начал делать то, что умный мужчина делает в браке после собственной измены: действовать не вопреки словам жены, а внутри обозначенных границ. Не карательный рейд. Не демонстративная месть. Сбор информации. Тихий, точный, без лишнего шума. Кто первым разогнал пост. Кто подхватил. Какие подрядчики конфликтовали с проектной группой. Кто мог вложить деньги в раскачку репутационного удара. Не для того, чтобы нанести ответный удар прямо сейчас. А чтобы Алиса знала поле. Чтобы не воевала с тенью.

Параллельно шёл ещё один фронт, о котором ей пока не стоило знать: совет директоров. В моей компании начали шептаться. Не прямо, конечно. Умные люди редко говорят гадости в лоб. Они любят полутона. Формулировки. Заботу о репутации. Один из старших партнёров в приватной беседе позволил себе фразу: «Надеюсь, скандал вокруг вашей супруги не затронет проекты группы». Услышав это, я понял, что дело серьёзнее, чем просто один токсичный канал. Когда в бизнес-среде начинают связывать твою жену с рисками для компаний, значит, кто-то очень хочет расширить рамку.

— Супруга не скандал, — ответил я тогда. — А архитектор. И если ещё раз услышу в этом тоне, мы обсудим уже