Предатель. Ты меня не сломаешь - Юлия Обручева

— Хорошо. Одевайся. Машина внизу.

Дорога до родительского дома пролетает как в тумане. Когда мы въезжаем в знакомые кованые ворота, во дворе еще мигают синие огни оставшейся полицейской машины.

Я выскакиваю из салона, не дожидаясь, пока Миша заглушит двигатель, и бегу по ступенькам крыльца. Двери в дом распахнуты.

В разгромленном холле, среди перевернутой мебели и каких-то осколков, на диване сидит папа. Он держится рукой за грудь, лицо его серое и помятое.

Рядом хлопочет мама, бледная как привидение.

— Папа! Мамочка! — кричу я, бросаясь к ним.

— Мариночка! Девочка моя! — мама вскакивает, с рыданиями падая передо мной на колени.

Она хватает мои руки, покрывая их поцелуями и горячими слезами.

— Господи, живая! Прости меня, доченька! Прости свою дуру-мать! Я была так слепа, я так верила этому ироду! Он нами как куклами крутил, а я сама ему помогала на тебя давить!

— Мам, встань, ну что ты, все позади, — я плачу вместе с ней, пытаясь поднять ее с пола. Папа тяжело поднимается с дивана и обнимает нас обеих.

Сзади раздаются негромкие шаги. В холл входит Миша.

Мама мгновенно замолкает. Она резко выпрямляется, задвигая меня себе за спину, словно волчица, защищающая щенка. Ее заплаканные глаза сужаются, буравя Мишу полным подозрения и недоверия взглядом.

— А ты… — ее голос срывается, но звучит жестко. — Спасибо, конечно, что помог. Но не думай, что мы теперь перед тобой в неоплатном долгу. Один раз я уже опростоволосилась, отдала дочь чужому человеку, поверила в сказки. Больше меня не обманешь!

Миша лишь спокойно кивает, не принимая ее слова на свой счет:

— Я понимаю вас, Анна Петровна. И ничего от вас не требую.

— Аня, уймись, — вдруг подает голос отец, мягко отодвигая маму в сторону.

Папа расправляет плечи. В нем снова просыпается тот самый железный бизнесмен, каким он был до болезни.

Папа подходит к Мише и, глядя ему прямо в глаза, крепко, по-мужски жмет ему руку.

— Спасибо тебе, Михаил. Если бы не ты, этот стервятник пустил бы нас по миру, а Марину свел в могилу. Я ведь всегда знал, что ты толковый парень, еще когда мы с твоей фирмой тот старый логистический центр строили. Хорошо с тобой работалось. Надежно.

Папа вдруг хмурится, на его лице проступает искреннее недоумение:

— Только вот одного понять не могу. Зачем ты от всех наших совместных проектов в последние годы отказывался? Я ведь такие выгодные условия предлагал!

Миша замирает. Его брови ползут вверх.

— Отказывался? Виктор Викторович, мне никто ничего не предлагал.

Повисает тяжелая, звенящая пауза.

— Как не предлагал? — изумляется папа, и его лицо начинает стремительно наливаться кровью. — Я же каждый раз, на каждый крупный объект давал Сергею прямой приказ: звать твою фирму на субподряд! Каждый чертов раз! А он мне отчеты приносил, что ты якобы цены гнешь или занят!

Отец хватается за голову, до него наконец доходит весь масштаб предательства.

— Ах он мерзавец! — ревет папа так, что мама вздрагивает. — Значит, он мои приказы саботировал! Своих людей звал, левые фирмы-однодневки ставил и деньги из компании отмывал, пока я по больницам мотался!

Я смотрю на мужчин, чувствуя, как пазл окончательно складывается в единую, омерзительную картину.

Сергей не просто мучил меня, он годами методично грабил нашу семью.

Глава 32

Лиля

Я стою в тени коридора и смотрю на этот тошнотворный спектакль.

Мамаша валяется в ногах у нашей святоши, папаша корчит из себя прозревшего патриарха, а Марина жмется к своему новому рыцарю.

От этой приторной, фальшивой идиллии меня физически мутит.

Какие же они все жалкие. Идиоты, которые пляшут вокруг одной больной дочери и в упор не замечают меня.

— Как же вы мне все осточертели, — рычу я себе под нос, выходя из тени на свет изуродованного холла.

Они оборачиваются. Мама вздрагивает, отец хмурится. А я смотрю на них с нескрываемым, брезгливым презрением.

И Сережа... Боже, каким же он оказался жалким слабаком.

Я думала, он хищник, думала, он разорвет эту семейку на части, а он позволил запереть себя в клетку, как побитый пес.

Не оправдал моих ожиданий. Никто из них не оправдал.

Я окончательно разочаровалась в людях. Насколько же все они предсказуемые, картонные куклы.

— Я ухожу, — бросаю я ледяным тоном, брезгливо переступая через осколки битого фарфора. — Можете дальше играть в счастливую семью. Я больше не хочу видеть никого из вас. Отныне я живу сама по себе.

Отец делает шаг вперед, его лицо еще сильнее багровеет от возмущения:

— Куда ты пойдешь?! На что ты будешь жить, Лиля? Где ты будешь работать со своим здоровьем и характером?!

— Сама разберусь! — огрызаюсь я, сжимая кулаки. — Без ваших подачек обойдусь!

Разворачиваюсь на каблуках и ухожу, громко хлопнув дверью так, что с косяка сыплется штукатурка.

Проходит несколько дней. Моя новая свободная жизнь пахнет сыростью съемной квартиры и дешевым кофе.

Но и это не так уж плохо. И я боюсь одного: что недолго мне осталось жить вольной жизнью.

Когда звонит телефон и сухой, казенный голос вызывает меня на допрос к следователю, внутри на секунду все обрывается. Но я быстро беру себя в руки.

Я ни в чем не виновата. Я буду все отрицать. С этими мыслями я иду на допрос.

Кабинет следователя угнетает серостью. Майор напротив меня — тучный, усталый мужик с цепким взглядом — перебирает какие-то бумажки.

— Лилия Викторовна, — начинает он монотонно. — У нас к вам вопросы касательно медикаментов вашей сестры. Жизненно важных препаратов, которые она принимала после отказа почки.

Хлопаю ресницами, натягивая на лицо маску невинной, растерянной овцы.

— Я не понимаю, о чем вы. Марина сама следила за своими таблетками. Я к ним вообще не прикасалась.

Следователь тяжело вздыхает, откладывает ручку и смотрит на меня в упор:

— Оставьте этот спектакль. У нас есть результаты экспертизы из лаборатории. В баночке из-под лекарств вашей сестры, которую изъяли из ее вещей... карбонат кальция. То есть, обычный прессованный мел в оболочке. Кто-то целенаправленно подменил таблетки, чтобы вызвать ухудшение состояния. Кто-то хотел ее убить.

Кровь отливает от лица, но я судорожно цепляюсь за свою легенду.

— Так может, она сама это сделала! — восклицаю я,