Развод. Господин мэр, освободите кресло - Виолетта Весна

— Пойдем ко мне, — сказала я. — Выпьем чай, дождемся машины и договорим. Это приглашение только на вечер, не предложение вернуться.

— Я понял.

— Повтори своими словами.

Он посмотрел на меня с тем спокойным юмором, которого мне не хватало последние годы.

— Ты хочешь продолжить разговор у себя. Я могу уйти в любой момент. Чай не меняет кампанию, претензию и статус бывших супругов.

— Подходит.

Мы добежали до подъезда под одним зонтом и все равно промокли. В квартире я дала Кириллу полотенце и старую футболку, оставшуюся в коробке после переезда. Он переоделся в ванной. Когда вышел, рукава оказались короткими, а на груди сохранился выцветший логотип университетской клиники.

— Ты хранила ее двадцать лет? — спросил он.

— Хранила как тряпку для ремонта.

— Достойный финал моей первой формы.

Я заварила чай и поставила ноутбук на кухонный стол. Мы включили трехминутную запись из клиники. На ней двадцатилетняя я сидела рядом с посетительницей, а Кирилл носил из коридора дополнительные стулья. Камера принадлежала университету и фиксировала работу для отчета. Мы почти не смотрели друг на друга, но двигались в одном ритме, каждый знал свою часть.

На второй минуте молодой Кирилл спорил с сотрудником деканата о доступе посетителей после шести. Он требовал немедленно оставить корпус открытым. Я перебила и предложила письменный график дежурств. Сотрудник согласился на один дополнительный вечер в неделю. Кирилл в кадре закатил глаза, а через месяц признал, что мой вариант продержался дольше его требования.

— Я всегда был таким, — сказал он.

— Нет. Тогда ты спорил со мной до решения, а не сообщал после.

— Потому что у тебя была отдельная зона работы и ты не боялась остановить меня при всех.

— Потом я стала бояться повредить твоей кампании.

— А я пользовался тем, что ты спорила дома.

Мы просмотрели файл до конца. В последнем кадре я передавала Кириллу список обращений только после того, как он подписал журнал получения. Оба рассмеялись: даже в двадцать лет я требовала след.

— Эту запись можно оставить у нас обоих? — спросил он.

— После проверки прав университета и согласий людей в кадре. Для личного хранения, без публикации.

— Я думал, ты просто скажешь «да».

— Тогда за двадцать лет ты плохо меня изучил.

— Или наконец начал спрашивать.

— Тогда у нас не было общего бренда, — сказала я.

— Потому что никто не интересовался нашей личной жизнью.

— И потому что ты не выдавал мою работу за доказательство своей надежности.

— А ты не использовала мое знакомство с администрацией как вход без очереди?

— Использовала. Но спрашивала.

— Почти всегда.

Кирилл допил чай и спросил, хочу ли я говорить о нашем поцелуе у дома. Я ответила, что он был желанным и не стал обещанием.

— У тебя кто-то был за эти три недели? — спросил он.

— Нет. Но отвечаю только потому, что сама хочу. В кампании этот вопрос не существует.

— У меня тоже никого не было.

— Я не спрашивала.

— Знаю. Хотел сказать сам.

Мы не использовали отсутствие других людей как доказательство особой чистоты. Верность до развода была обязательством, после него каждый оставался свободен. Важнее было понять, чего мы хотим сейчас и не превращаем ли близость в способ пережить завтрашний документ.

— Если я предложу тебе уйти, ты не будешь считать это наказанием? — спросила я.

— Нет.

— Если предложу остаться, утром не попросишь снять кандидатуру?

— Нет.

— И не сообщишь Марку, чтобы он подготовил версию о восстановлении семьи?

— Сообщу только запрет использовать частную встречу. Письменно.

Ответы не создавали договор на чувства. Они убирали последствия, которые раньше сопровождали любое наше личное решение.

Я закрыла запись.

— Сейчас тебе лучше уйти.

Кирилл не стал спорить и встал. Именно это изменило мое решение.

— Подожди.

Он остановился возле двери.

Я подошла ближе.

— Чего ты хочешь?

— Тебя.

Ответ прозвучал просто.

— И что, по-твоему, это значит завтра?

— Что сегодня я останусь, если ты захочешь. Завтра мы продолжим выборы, раздел архива и отдельную жизнь. Я не назову это примирением без твоего согласия.

— А если утром я скажу, что это была одна ночь?

— Мне будет больно. Но право решать за тебя не появится.

Я сама поцеловала его второй раз за неделю.

Теперь между нами не было ступеней подъезда