Пламенев. Книга 11 - Сергей Витальевич Карелин

Секира ушла дальше и с чавканьем вошла в стену почти всем лезвием. Но черепаха явно была готова терпеть, потому что матка осела правым бортом в пепел и заорала.

Звук был высокий, режущий, на грани того, что ухо вообще воспринимало. И от этого звука три последних малых Камня прыснули от нее в стороны, как от огня. У меня, кажется, из ушей потекла кровь, но благо слуха полностью я не лишился. Да и в любом случае на такую «атаку» мне было все равно.

Потому что нормально двигаться она больше не могла, и это было главным. Тяжело, рывками вертелась на четырех оставшихся лапах, разворачиваясь ко мне то головой, то уцелевшим боком, и брюхо поджимала под себя, закрывая его ногами при каждом моем шаге и подставляя спину.

Я же пошел ломать ноги.

Первый подход обошелся мне в удар по предплечью, так что аж кость загудела. Зато мой кулак со взрывом на костяшках пришелся в сустав ее передней ноги, и сустав лопнул, вывернувшись не в свою сторону. Второй подход она встретила разворотом, зацепила меня по сломанным ребрам, и в глазах поплыло. Но последняя нога с того бока, где секира отрубила две, хрустнула под взрывом.

На двух ногах с одной стороны она уже не могла стоять. Туша просто рухнула набок, открыв мне все брюхо разом. То, что пошло дальше, на бой уже не походило.

Я бил кулаками. В мягкое, сизое, со взрывом на каждом ударе, и брюхо принимало удары, как куль сырого теста, проседая и выплескивая изнутри жижу тяжелыми толчками. Она орала не переставая, но уже скорее от боли, жалобно.

Уцелевшие ноги скребли по моей спине, по бокам, но в них уже не было силы, чтобы пробивать доспех.

Яд гудел в крови, ступня выла на каждом упоре, дыхание срывалось от сломанных ребер, но я бил, пока под кулаками не перестало толкаться в ответ, и еще какое-то время после, пока крик не оборвался и туша не осела. Вся, целиком, как проткнутый бурдюк.

Стало необычно тихо. Только сердце за дальней стеной все так же мерно толкало толщу плоти.

Трое малых Камней еще были живы, но они, похоже, полностью потеряли волю к сражению и боевой дух после гибели своей королевы, так как просто стояли на месте и тупо смотрели на меня.

Я доковылял до стены, уперся ногой и в два приема выдернул секиру. Плоть отпустила ее с чавканьем и сомкнулась за лезвием почти сразу, оставив только темный рубец.

Когда я атаковал, твари попытались сбежать, но тоже без особого энтузиазма. Первого я догнал и развалил с одного маха. Второго — на подступах к лазу на поверхность, а третий попытался спрятаться в груде обгоревших тел, но это у него, разумеется, не вышло.

После чего я еще раз, тщательно прошелся Оком по всей полости, чтобы никого не упустить. Пусто.

Только после этого позволил себе рухнуть прямо там, где стоял, на горячий пепел, на спину, раскинув руки.

Столп был почти пустым. Не досуха, на донышке еще плескалось, но это был уже критический уровень. Будь малых Камней штук на семь-десять больше, я бы, скорее всего, не вытянул.

Как раз собирался с духом, чтобы взяться за выведение из организма яда, когда пришло обращение — готовый смысл, вложенный прямо под череп. Смысл был простой: сделано. Я отработал.

Не благодарность. Даже не одобрение. Просто констатация факта. Но следом, без паузы, пришел и второй смысл. Вопрос: чего я хочу взамен?

Разговаривать с существом такого порядка полагалось бы стоя или как минимум уважительно. Еще час назад я бы, наверное, так и сделал. Но этот час выдался очень сложным, так что остался лежать как лежал, раскинув руки на пепле, и ответил в свод ленивым от усталости голосом:

— Начнем с простого. Ее яд все еще во мне. Можешь помочь убрать?

Ответ пришел коротко. Нет.

Ни сожаления, ни объяснений в этом «нет» не было, и я не стал их выпрашивать.

— Ясно. Тогда сам.

Садился долго. Ребра на каждом движении горели, бок тянул, но в конце концов я устроился, скрестив ноги и уперев ладони в колени. Развернул остатки Духа из Столпа к очагу яда в бедре и начал выдавливать эту дрянь обратно к пробою.

Это было медленное, нудное дело, и, чтобы не сидеть в тишине, я спросил. Вслух, в пустую выжженную полость, где из собеседников, на первый взгляд, были только пепел, туша матки и то огромное, что слушало меня всей своей толщей.

— Теперь рассказывай. Ты обещала. Зачем тебе мой волк? Что ты такое? И что это было за… хозяйство? — я повел подбородком в сторону перепаханных гряд. — Твои паразиты, откуда они?

Пауза вышла длинной. Настолько длинной, что я успел решить, будто «после» в ее понимании означает какое-нибудь другое столетие.

А потом полость исчезла.

Не по-настоящему. Пепел все так же грел меня снизу, жжение в ребрах никуда не делось. Но перед глазами, прямо сквозь темноту и слабый свет искры, развернулось видение, как если бы мне в голову опрокинули чан с чужой памятью. Она отвечала не словами, а картинами.

Первая картина была про воду. Толща без верха и низа, зеленая тьма, и в этой тьме она сама, только меньше. Гораздо меньше, хотя и тогда рядом с ней кит смотрелся бы щенком.

Эту картину пронизывало чувство, которое я не сразу опознал, потому что не ждал его от такого существа. Голод. Голод роста, тяга вверх, к следующей ступени, та самая, что гонит человека от Круга к Кругу.

Следом пришел образ ступеней. Ступень, на которой стоит она, и над ней еще одна, выше Демона. А я всегда полагал, что Демон — это потолок, край шкалы.

Сколько идти до той ступени, она не знала, как не знала, дойдет ли туда хоть когда-нибудь. Но была уверена, что в своем нынешнем состоянии, даже накопив достаточно энергии, не смогла бы перейти последний рубеж.

И дело было уже не в необходимости смертельных боев, как для перехода к Демону, а в том, что одного звериного Духа для прорыва недостаточно. Нужны были также и другие типы энергии. Если конкретнее, то человеческие.

Тем не менее, как люди не могли усвоить энергию Зверей, просто съев их мясо, так и Звери не могли просто так накапливать в себе Дух людей. И многие годы это инстинктивное