Пламенев. Книга 10 - Сергей Витальевич Карелин

Мы с Михаилом выскочили обратно на арену и поняли, что почти все уже улеглось.

Бой высших Кругов ушел совсем высоко. В чаше осталась толпа, но большую часть носителей черного Духа уже обезвредили. Я перевел дух впервые за эти минуты и поднял голову, чтобы понять, кончилось или нет.

И в этот момент поймал на себе чужое внимание.

Высоко в воздухе парил человек и смотрел вниз. На меня.

Черный судья.

Лица его отсюда я не видел, но лица мне и не надо было. Я четко ощущал на себе его взгляд, полный ненависти.

В воздухе перед ним начал собираться шар. Темно-малиновый, наливавшийся мощью. Рос он быстро, и копился в нем тот самый огонь, что едва не сделал меня своим.

Света от него не шло, как идет от всякого настоящего пламени, наоборот, у краев его темнело само небо, будто шар вытягивал свет из воздуха вокруг и сворачивал в себя.

А потом этот шар сорвался с места и устремился ко мне. Причем я почти сразу осознал, что уходить бесполезно. Шар будет следовать за мной, куда бы я ни бежал.

Так что уходить не стал. Собрал все, что во мне еще оставалось, весь остаток Духа выгреб до дна, поднял в Кольцо и развернул над нами с Михаилом алый купол.

Через секунду шар врезался в него. Черный судья должен был быть истощен боем, да и вряд ли он смог бы атаковать всерьез, когда вокруг продолжалось сражение высших Кругов. И все равно это была мощь, которую я не мог выдержать.

Купол скрал лишь около половины заряда шара. Я держал его и чувствовал, как из меня уходят остатки сил, как тянет из самого нутра. Колени расставил шире, уперся, будто держал не огонь, а реальный вес. Но я знал, что это бесполезно.

Шар сорвался вниз, прорвав купол. Я видел малиновое пламя буквально в метре от себя — ослабевшее, но все еще смертельное.

А потом между нами встало белое. Не пламя, воздух или вода, а гладкая, глухая плоскость кристалла, вынырнувшая косо снизу вверх из пола арены и перекрывшая ту прямую, по которой шел шар.

Шар ударил в нее и рассыпался. Малиновый огонь растекся по кристаллу, начал пожирать его, но так и не смог пробиться. Стена пошла тонкими, как волосы, трещинами от точки удара во все стороны, побелела по этим трещинам еще сильнее, но удержала.

Черный судья над стадионом помедлил долю мгновения, повел плечами, будто стряхивал с них что-то, и ушел вверх и вбок. Чернота в толпе на трибунах схлынула следом, прыснув во все стороны.

Кристалл я узнал. Вернее, узнал его ауру. Это была та же магия, что в начале турнира создала огромный герб Империи посреди стадиона. Ректор столичной академии Александр Кавелин.

И сейчас он спустился к нам, стоя в воздухе на кристальной платформе.

— Все целы? — спросил ректор.

— Целы, — ответил я.

Он кивнул и улетел обратно.

На трибунах уже все кончилось. Теперь там работали одни целители. Дым стелился над ярусами, оседал, и пахло гарью, кровью и тем сладковатым, чем тянет от целительского Духа.

Артем сидел на разбитой ступени выше прохода, упершись локтями в колени и свесив кисти. Левый рукав у него был распорот от плеча, и под ним белела намотка бинта. Он смотрел в одну точку перед собой и медленно дышал ртом. Я тронул его за здоровое плечо, и он поднял на меня глаза не сразу.

— Живой, — сказал он глухо.

Я кивнул и перевел внимание на куда менее спокойную сцену.

Катя сидела у самого прохода, и рядом с ней лежал Яков. Кто-то накрыл его до груди серым. Или, скорее, это она убрала ткань с лица.

Лицо было неожиданно спокойное, будто бы даже моложе, чем при жизни. Катя сидела над ним, держа его голову на коленях. Молча.

Я сел рядом, ничего не говоря. Дошло до нее на пятой или шестой минуте.

Увидел, как у нее дрогнул угол рта, потом подбородок, потом она вся пошла этой мелкой дрожью изнутри, и руки вдруг вскинулись к лицу, потом сорвались, снова потянулись к Якову, но замерли, не решаясь коснуться, будто коснуться значило сделать настоящим.

И вот тогда из нее вышел звук. Стон, вой, вопль, — я не знал, как это назвать.

Взял ее за плечи, повернул к себе, и она ткнулась мне в грудь, вцепившись в покрытую пылью форму обеими руками. Я держал крепко в ответ. Она плакала, вздрагивая всем телом, то и дело вдыхая воздух с присвистом, прежде чем уйти в очередной душераздирающий стон. Я смотрел через ее голову на серое, спокойное, чистое лицо, и в груди у меня все было настолько не на месте, что я сам бы не сказал, что чувствую.

Снова. Опять кого-то, кто был рядом, не стало при мне, и снова я стоял живой над тем, кого больше нет. Раньше на этом моменте во мне поднималась глухая злость на свою слабость, на то, что опять не успел, не дотянул, не закрыл.

Но сейчас злости не было. Было холодное, трезвое: я уже ближе. Ближе, чем тогда у деревни, ближе, чем зимой, когда Сева погиб, защищая меня. Ближе к той черте, за которой такие, как тот, над полем, перестанут доставать моих. Потому что будут испытывать первобытный ужас перед последствиями.

Я еще был очень далеко. Но уже ближе.

* * *

Палату ребятам дали в закрытом крыле, и у двери стояли двое.

Не академическая охрана, а бойцы рода — оба на Шестом Круге. Внутри было светло и тихо. Мы с Артемом вошли.

С нападения на стадион прошло два дня, но так как угроза еще оставалась, весь город и вся академия находились в режиме повышенной боевой готовности, так что нас, здоровых и целых (моя рука в данном случае не считалась), лишь сейчас впервые пустили к друзьям.

Ян лежал на ближней койке поверх одеяла, в исподней рубахе, и правый рукав ее был пуст, подвернут и подколот у плеча. Руку ему не спасли. И я знал почему лучше, чем кто-либо в этом крыле, ведь причиной был я.

Там, на ступенях, когда ему оторвало руку, я приложил к срезу ладонь и прижег рану. Кровь перестала