Предатель. Ты меня не сломаешь - Юлия Обручева

Лиля лениво потягивается, ее тонкие пальцы перебирают край одеяла.

— Ой, ну мама как всегда со своим смирением, — она фыркает и закатывает глаза. — Главное, чтобы не отец. А то он в последнее время какой-то совсем мрачный, смотрит так, будто все понимает, но боится признаться. Пусть лучше мама Марине мозги промывает, у нее это отлично получается.

Я усмехаюсь. Да, теща мой лучший союзник. Она так боится скандала и греха, что сама закнет Марине рот своими проповедями.

— Иди в душ, солнце, — говорю я, чувствуя прилив спокойствия. — Скоро нам предстоит непростой разговор.

Лиля подходит ко мне со спины.

Я чувствую жар ее тела еще до того, как она касается меня. Ее руки, тонкие, цепкие, обвивают мою талию, скользят по животу, забираясь под резинку брюк.

Она прижимается всем телом, трется щекой о лопатки, как избалованная кошка, которая знает, что ей все дозволено.

Всего на долю секунды меня передергивает. Внутри поднимается глухая, черная волна раздражения.

Я только что выстроил план, я думаю о стратегии, а Лиля лезет со своей липкой нежностью.

Мне хочется стряхнуть ее, отшвырнуть на кровать и рявкнуть, чтобы знала свое место. Но у меня очень крепкие нервы. Я разворачиваюсь в ее объятиях медленно, с ленцой, натягивая на губы ту самую полуулыбку, от которой у нее подкашиваются колени.

— Ты видел ее лицо? — мурлычет Лиля, заглядывая мне в глаза. В ее взгляде нет ни капли жалости, только злорадство. — Как у побитой собаки.

— Она сама выбрала свою судьбу, — отвечаю я, убирая прядь волос с ее лица.

И не могу отделаться от мысли, что в Лили я ошибся.

Я думал, что она просто глупая кукла, а она, оказывается, та еще гадюка.

— Вот именно! — восклицает Лиля, и ее пальцы с силой впиваются в мои плечи. — Думаешь, она меня спасала? Как бы не так. Она свое эго тешила. Хотела, чтобы мы все вокруг нее на цыпочках ходили и благодарили до гробовой доски.

Смотрю на нее с новым интересом. Надо же. Я недооценил ее. Я думал, мне придется долго обрабатывать Лилю, чтобы заглушить ее совесть, но совести у нее, похоже, не больше, чем у меня.

Лиля не просто приняла ситуацию, она переписала историю у себя в голове так, чтобы чувствовать себя правой.

Это удобно.

Но это и опасно.

Если она так легко топчет сестру, которая отдала ей почку, то со мной она церемониться тем более не станет, если я вдруг оступлюсь.

С ней надо держать ухо востро. Эта дурочка может больно укусить.

— Ты абсолютно права, маленькая, — мой голос льется сладким сиропом, пока я фиксирую в уме новый уровень угрозы. — Марина всегда любила драматизировать. Ей нравится страдать. Видишь, как она упивается своей болезнью? Она даже не пытается быть женщиной.

— Да она и женщиной-то никогда не была нормальной, — фыркает Лиля, прижимаясь бедрами теснее. — Вечно в своих отчетах, в бизнесе, вся такая серьезная. А мужику нужен огонь, правда, Сереж?

— Правда, — я целую ее в висок, подавляя желание вытереть губы.

От нее пахнет слишком приторно.

— Ты — огонь, Лиля.

Лиля хихикает, и этот звук похож на скрежет стекла. Она отстраняется чуть-чуть, проводит ладонью по своему плоскому животу, туда, где шрам от операции уже почти побелел.

— Знаешь, что самое смешное? — ее глаза сужаются, превращаясь в щелочки. — Она ведь так мечтала родить тебе сына. Помнишь? Все эти клиники, анализы, графики овуляции... Она мне все уши прожужжала: «Мы с Сережей хотим малыша, мы готовим детскую».

Она делает паузу, наслаждаясь моментом, смакуя каждое слово, как деликатес.

— А родишь мне ты, — заканчиваю я за нее, понимая, к чему она ведет.

— Да! — она смеется, запрокидывая голову. Смех звонкий, жестокий, торжествующий. — Представляешь, какая ирония?

Меня пробирает холод. Это даже для меня слишком... изощренно. Лиля не просто паразитирует, она этим наслаждается.

Она чувствует себя победительницей, отобравшей у слабой самки все: здоровье, мужа, будущее потомство.

— Мы сделаем лучшего ребенка, — говорю я, сжимая ее талию так сильно, что она ойкает, но тут же льнет ко мне снова. — Красивого, здорового. Наследника империи Короленко.

— Нашего наследника, — поправляет она шепотом, кусая меня за мочку уха. — А Маринка... ну, она может стать крестной. Если доживет.

Смотрю поверх ее головы в окно. Там, внизу, Марина, наверное, рыдает на плече у матери. А здесь, в ее спальне, ее сестра планирует, как окончательно стереть Марину из истории этой семьи.

Я думал, что я здесь главный хищник. Но, кажется, я завел себе пиранью.

Что ж... пираньи полезны, пока ты кормишь их чужим мясом. Главное — не опускать в воду свою руку.

— Если доживет, — эхом отзываюсь я и накрываю ее губы своими, чтобы заткнуть этот бесконечный, ядовитый поток слов.

Глава 5

Марина

Мама смотрит на меня огромными глазами, а потом кивает, словно все поняла. И тянет меня на кухню.

Открывает шкафчик, гремит посудой.

— Вот, выпей, — она ставит передо мной стакан с мутной, резко пахнущей валерьянкой жидкостью. — Ты же знаешь, тебе нельзя нервничать, Мариночка.

Я смотрю на дрожащую гладь воды в стакане.

— Пей, кому говорю, — настойчиво повторяет она, поднося стакан к моим губам, как маленькой. — Ну что теперь слезы лить? Поздно плакать, дочка. Слезами горю не поможешь.

Я делаю глоток. Горечь обжигает горло, но она ничто по сравнению с той отравой, которую вливает мне в уши мама.

— Надо смириться, — продолжает мама, присаживаясь напротив и заглядывая мне в глаза своим водянистым, все понимающим взглядом. — Жить ту жизнь, которая есть. Другой у нас не будет.

Жить ту жизнь, которая есть?

Я хочу рассмеяться ей в лицо, но сил нет даже на улыбку. Эта жизнь — не моя. Это жалкий огрызок, черновик, который скомкали и бросили в урну.

Я ведь мечтала совсем о другом. Я видела себя мамой.

Помню, как мы с Сережей, еще в самом начале, выбирали имена. Я хотела девочку. Хотела заплетать ей косички, покупать платья, водить на танцы.

Я хотела быть любимой женой, хранительницей очага, а не обузой с инвалидностью первой группы.

Но я не успела.

Сначала пришла беда к Лиле. Волчанка. Страшное, хищное слово, которое