П.С.И.Х.0. Том 4 - Никита Клеванский

— Можно. Всегда можно лучше, чем есть.

Она засмеялась и легонько боднула меня в грудь, не выпуская рук. Или просто почесала лоб. Молния олимпийки для этого неплохо подходит.

— Пойдем в «Библиотеку»? — предложил я. — Сейчас. Там сидр. Тот, который как осень.

— Прости, сегодня не могу. — Алена потупила взор. — Дела. Правда дела, это не отмазка.

— Тогда в другой раз.

— Ага.

Она поднялась на цыпочки и поцеловала меня. Точнее, коротко чмокнула в угол рта, будто поставила печать. Потом взяла со скамейки сумку, поправила ремешок на плече и пошла к выходу, но у двери обернулась.

— Дед Мороз. — хмыкнула она.

И исчезла.

Я проанализировал. Улыбалась, поцеловала, обернулась. По всем признакам не обиделась. Значит, правда дела. У людей они случаются.

Остаток понедельника прошел штатно. Посидел за компьютером, сходил в магазин, попытался приготовить что-нибудь сложнее и вкуснее хлеба с консервами, попил чай, съел вафельку, слушал обыкновенную тишину опустевшей школы. За неделю у Вороновых я знатно отвык от каморки, но до следующих каникул еще два месяца, так что нужно привыкать обратно.

Перед сном я взял полотенце, мыло и направился в учительский туалет на первом этаже, чтобы освежиться. Стандартная процедура.

Про хохотунчика я за каникулы забыл начисто.

А вот он про меня — нет.

И стоило мне как следует намылить шею, как засранец с размаху засадил мне промеж лопаток. Меня будто коленом с разбега пнули. Ноги на мокрой плитке разъехались, я полетел вперед и приложился бедром о край раковины, а локтем о трубу. Ту же самую, что и в прошлый раз. Она, видимо, стояла там именно для этого.

Из вентиляционной решетки под потолком донесся громкий заливистый смех. Он повисел в воздухе секунды три и затухающим эхом растворился в глубине школьных недр.

Я лежал на полу — голый и мокрый — и смотрел на решетку.

Бедро саднило.

Локоть пульсировал в такт разогнавшемуся сердцу.

И разогналось оно не от боли. Внутри поднималось другое, знакомое чувство, с железным привкусом на языке и тяжестью в кулаках. Я уже ощущал его здесь же, в этом сортире, когда отмывал с потолка яйца под то же самое хихиканье.

Только тогда это была легкая волна. А сейчас накатило по-взрослому.

Злость.

[ Злость. Распознано носителем. Начисления не предусмотрено.]

— Отстань. — сквозь зубы прорычал я.

[ Ушиб бедра и локтя. Серьезных повреждений нет. Напоминаю: наиболее вероятное объяснение — школьник, скрытно находящийся в здании.]

— Отстань, я сказал!

[ Слушаю и повинуюсь.]

Я поднялся, держась за раковину. На полу разлилась знатная лужа, и в ней плавала мыльная пена.

Опять это все убирать. Как в прошлый раз. И как в позапрошлый. Как и рассыпанную соль. И разбросанную гречу. Как опрокинутую миску каши. Да, слегка подгоревшую, но это не повод!

Я ждал.

Я терпел.

Я вообще очень хорошо умею терпеть. Девять лет со мной делали что хотели, и я сносил все, потому что ничего другого не знал. А недавно, ночью на диване у Вороновых, выяснилось, что начал я задолго до Нарцеса.

Надоело.

Брать тряпку я не стал. Вместо этого я вытерся на скорую руку, обмотал полотенце вокруг пояса и вышел в коридор.

Настало время расставить все точки над i!

Я босиком шагал по коридору первого этажа, уверенно впечатывая пятки в холодный линолеум. Лягушачьи шлепки, казалось, разносились по всей школе. Но кто их, кроме меня, услышит? С мокрых волос капало на спину. Полотенце на поясе держалось исключительно на честном слове. Но возвращаться за одеждой и обувью я не стал. Не до того!

Не обращал я внимания и на боль, безжалостным палачом терзавшую бедро и локоть при каждом движении. Я затолкал ее глубоко во тьму и прямой наводкой шел точно к своей цели.

Шел, а не крался!

Ведь злость моя никуда не делась. Она угнездилась внутри потным и горячим кирпичом, только что вынутым из печи. По-моему, она даже команды всему телу раздавала за меня. Я же только переставлял ноги.

Куда идти, я знал еще с того вечера, когда на флешке прежнего директора открылся поэтажный план. Тогда я прочитал одно карандашное слово, начертанное перед поворотом к спортзалу, и решил как-нибудь глянуть. Вот только руки никак не доходили.

Зато теперь все сложилось само собой. Вода. Мокрая плитка. Вентиляция. Смех, уходящий в решетку, как в трубу. И помещение за глухой стеной, в котором по замыслу человека с весьма специфическими взглядами на государственную собственность должна была расположиться одна из комнат его личного «дворца».

Я практически не сомневался в том, что там найду. И кого.

Поворот встретил меня дверью в цвет стены. Маляр при покраске не халтурил, так что даже ручку найти удалось не сразу.

Я дернул.

Заперто.

Ладонь легла на замок сама. Сознание привычно скользнуло внутрь личинки, нащупало штифты, надавило и повернуло. Раздался сухой щелчок, я потянул снова, но дверь все равно не сдвинулась ни на миллиметр.

Краска. Она проникла во все щели и зацементировала проход не хуже любого бетона.

Тогда я взялся за ручку обеими руками, нащупал место, где тяжесть двери отзывалась в плечах, и выключил ее. Дверь стала легче картонки. Я потянул. По всему периметру разом затрещало, будто кто-то наступил на пакетик с чипсами, и створка наконец поддалась, осыпая пол сухими хлопьями краски.

Я окунулся в темноту. В ней пахло мокрым бетоном и чем-то кислым. Пошарив рукой по стене, я нащупал выключатель и клацнул им. Лампочки под потолком задумались. Потом зажглась одна, за ней вторая, а третья мигнула и решила, что я не достоин ее внимания. Они висели на голых проводах, как яблоки на веревочках в детском конкурсе, и светили ровно настолько, чтобы не дать споткнуться.

Я оказался в большом помещении без единого окна. Одну стену обшили деревом и бросили на полпути, другую выложили кафелем до уровня плеча, а чуть дальше вообще серел обычный бетон с рыжими потеками. Сверху свисали пучки кабеля, в углу осели мешки цемента, давно превратившегося в камень. Посередине зияла небольшая ниша бассейна с обломками досок и пустой банкой из-под краски на дне. Из стен торчали обрезанные и заглушенные трубы.

Из одной капало.

Так я и думал. Именно это