Директор подземелья. Ловушки, долги и драконы - Яр Воронцов

Потом с важным видом развернулся и ушёл.

Некоторое время мы сидели в тишине.

Потом Фиска сказал:

— Мне не нравится, как это прозвучало.

— Мне тоже.

— Думаешь, он серьёзно?

— Это дракон. Когда речь заходит о золоте, они серьёзнее, чем смерть и налоговые чиновники.

— Хорошее сравнение.

— Спасибо. Я его ненавижу.

Остаток дня ушёл на попытки спасти финансовую реальность от самой себя.

Мы с Фиской резали расходы там, где ещё оставалось что резать. Откладывали закупки, спорили о ремонтах, переносили часть работ, решали, что важнее: укрепить боковой коридор или наконец перестать чинить одну и ту же осыпающуюся лестницу, которая, кажется, была построена из усталости и обмана.

К вечеру я устал настолько, что уже готов был согласиться почти на что угодно, кроме, разумеется, выдачи дракону отдельного золотого фонда. Это был принцип. А принципы особенно дороги тогда, когда ты и без того не можешь позволить себе многое.

Как выяснилось, зря.

Потому что ночью Кранк решил вопрос по-своему.

Я проснулся от крика.

Точнее, от серии криков, за которыми почти сразу последовал звук бегущих ног, грохот опрокинутого ящика и голос Мары, звучавший так, будто она сейчас кого-то убьёт, а если не успеет — то хотя бы запомнит на потом.

Когда я выскочил в коридор, там уже царил тот вид организованного хаоса, который в моём подземелье давно стал отдельной формой внутреннего климата. Один помощник мчался с фонарём не туда. Второй — без пользы, но с энтузиазмом. Бранн ругался на повороте. Фиска, к моему глубокому потрясению, бежал, прижимая к груди счётную книгу, будто она была его последней эмоциональной опорой. Йорген двигался быстрее всех, что для скелета вообще выглядело тревожно.

— Что случилось? — крикнул я.

Мара резко повернулась ко мне.

— Твой ящер украл кассу!

Я остановился.

— Что?

— Кассу! Деньги! Короб! Монеты! Нашу проклятую выручку за три дня!

На секунду мне показалось, что я всё ещё сплю и это какой-то особенно дешёвый кошмар.

Потом сверху донёсся очень знакомый звон.

Не боевой.

Не тревожный.

Звон монет, ссыпаемых в кучу с глубочайшим внутренним удовлетворением.

— Нет, — сказал я.

— Да, — ответил Фиска голосом человека, в котором уже умирали сразу несколько систем организма. — Я предупреждал, что он смотрит на кассу.

Мы бросились в сектор Кранка.

Драконья нора располагалась в расширенной камере старого хранилища, которое мы когда-то переоборудовали под его «временное размещение». Слово «временное», как и многие хорошие намерения, давно потеряло связь с реальностью. Вход туда вёл через узкий проём с обугленными краями, дальше пол опускался в тёплую каменную чашу, где Кранк устроил себе логово из старых цепей, пары сундуков, неработающего щита, украденного знамени, каких-то блестящих обломков и общего ощущения собственности.

Посреди всего этого великолепия стояла наша касса.

Вернее, уже не стояла.

Она была вскрыта.

А монеты высыпаны в аккуратную сверкающую кучку, на которой возлежал Кранк с видом существа, наконец-то добившегося минимально приемлемого уровня цивилизации.

— Не входить, — сказал он, увидев нас. — Здесь происходит ритуал имущественного укоренения.

Фиска издал звук, которого я от него раньше не слышал.

Что-то среднее между всхлипом, удушьем и попыткой проклясть мир цифрами.

— Это… наша… касса, — выговорил он.

— Уже нет, — возразил Кранк. — Теперь это мой первичный золотой слой.

— Ты украл выручку!

— Я принял на хранение причитающуюся мне долю по древнему обычаю.

— Ты взломал короб ломом!

— Это был убедительный аргумент.

Я шагнул вперёд.

— Кранк.

Он приподнял голову.

— Да, управляющий?

— Ты немедленно вернёшь деньги.

— Нет.

— Что значит — нет?

— Это значит, что переговоры перешли в новую фазу.

— Ты у меня в подземелье, на моих камнях, на моей еде и на моём терпении.

— А теперь ещё и на моём золоте, — уточнил он и довольно шевельнул лапой по монетам.

Мара сжала рукоять ножа.

— Скажи слово, и я вытряхну его оттуда за хвост.

— Попробуй, — сказал Кранк с ленивым интересом. — И мы узнаем, насколько воспламеняем твой характер.

Йорген положил руку на меч.

— Командир, разреши применить старую гарнизонную методику изъятия вражеского имущества.

— Нет, — быстро сказал я. — Никаких гарнизонных методик. Особенно если в конце остаётся только пепел и сложные воспоминания.

Бранн осматривал проём и потолок с видом человека, уже прикидывающего, как технически можно выкурить отсюда маленькую наглую катастрофу без разрушения полсекции.

Фиска же смотрел только на деньги.

— Он сидит на ликвидности, — прошептал он. — Он буквально сидит на нашей ликвидности.

— Соберись, — сказал я.

— Я собран. Просто в худшую версию себя.

Кранк уютнее устроился на монетах, прикрыл глаза и произнёс:

— Я готов к обсуждению официального статуса драконьей доли, графика пополнения резерва и уважительного обращения.

Я смотрел на него, на развороченную кассу, на блеск монет в его норе — и с предельной ясностью понимал, что у меня появились две параллельные войны.

Одна — с компанией, шпионами, украденными картами и ключами от нижней двери.

И вторая — с драконом, который решил, что лучший способ добиться жалования — это похитить кассу и превратить её в философию.

И почему-то в тот момент я даже не мог уверенно сказать, какая из них опаснее.

***

Утро после похищения кассы началось с унижения.

Не моего лично — хотя и это тоже присутствовало, — а общего, коллективного, хорошо организованного унижения всей управленческой системы подземелья. Потому что трудно сохранять достоинство администрации, когда значительная часть оборотных средств лежит в драконьей норе, а сам дракон отказывается их возвращать, пока с ним не начнут разговаривать «на языке имущественного уважения».

Эту формулировку он придумал сам.

И, что особенно обидно, повторял её с таким важным видом, будто уже заседал в совете древних чудовищ и один раз лично налогообложил королевство.

Мы собрались у входа в его логово.

Я, Фиска, Мара, Бранн, Лира, Йорген и, разумеется, Кранк — возлежащий на куче наших же монет как на моральной победе. Свет от ламп ложился на золото тёплыми бликами, и от этого всё выглядело ещё оскорбительнее. Особенно для Фиски, который смотрел на эту картину так, будто у него прямо на глазах кто-то жарил бухгалтерские книги на сале.

— Последний раз спрашиваю по-хорошему, — сказал я. — Вернёшь