Папа для Капризули - Рин Скай

— Я стараюсь, — шепчу я.

У меня мгновенно темнеет в глазах. Я отворачиваюсь, дышу часто и неглубоко, и вдруг чувствую, как чья-то ладонь крепко сжимает мою, свободную.

Я поворачиваю голову. Григорий Андреевич стоит рядом, слишком большой и слишком серьезный для этого маленького процедурного кабинета, и держит меня за руку так уверенно, будто это совершенно естественно.

— Смотрите на меня, — говорит он. — Не туда.

— Мне сейчас станет стыдно, — пытаюсь пошутить я. — Я взрослая женщина.

— Тогда ведите себя как взрослая женщина и не падайте в обморок.

Я невольно слабо улыбаюсь.

— Очень поддерживающе.

— Я стараюсь.

Медсестра тоже улыбается краешком губ.

— Всё, уже почти готово.

С его рукой мне и правда легче. Не потому что страх уходит совсем, а потому что он как будто делит его со мной пополам. И это настолько не похоже на моего обычного, сурового, закрытого начальника, что я до сих пор не могу уложить в голове: это все происходит по-настоящему⁈

Потом мы сидим у кабинета врача. Я утыкаюсь взглядом вниз, а Григорий Андреевич что-то быстро просматривает в телефоне, но я замечаю: это не почта и не рабочий чат. Он просто открывает заметки и что-то туда записывает.

Когда нас наконец приглашают, он заходит вместе со мной, даже не спрашивая разрешения. И почему-то это тоже кажется правильным.

Врач — мужчина лет пятидесяти в очках — внимательно изучает результаты, задает вопросы, светит мне фонариком в глаза, просит следить за пальцем, потом откидывается на спинку кресла.

— Сотрясение мозга средней степени, — произносит он. — Госпитализация не обязательна, но строгий домашний режим минимум на неделю. Лежать, минимум нагрузки, никакого компьютера, телефона по возможности тоже. Сон, покой, отсутствие стресса.

— Неделю? — у меня вырывается слишком громко. — Но я не могу неделю!

Врач смотрит поверх очков.

— Можете. Если не хотите осложнений.

Я поворачиваюсь к Григорию Андреевичу почти в панике.

— У нас важный контракт, встречи, планерки… Я столько пропущу. Вы же…

— Что — я? — тихо спрашивает он.

— Ну… вы же не будете довольны.

Он вдруг хмурится так резко, что я осекаюсь.

— Антонина, вы всерьез думаете, что после того, как вас ударили и врач диагностировал сотрясение, я буду обсуждать с вами контракт?

Я молчу.

— И что я могу вас уволить за больничный?

Я еще сильнее сжимаю пальцы на сумке.

— Я не знаю… Вы требовательный.

— Требовательный — не значит чудовище, — отрезает он. Потом уже мягче добавляет: — Иногда вы приписываете мне лишнее.

Мне становится стыдно.

Врач тем временем листает анализы.

— И еще. У вас низкий гемоглобин. Плюс признаки дефицита витаминов. Питание нерегулярное?

Я невольно усмехаюсь.

— Скорее… экономное.

— Это надо менять, — строго говорит он. — Красное мясо, рыба, яйца, овощи, фрукты, зелень. И препараты железа, я выпишу. Иначе слабость, головокружения и дальше будут только усиливаться.

Я киваю, хотя внутри все сжимается. Красное мясо. Рыба. Фрукты. Звучит почти как список из чужой жизни.

Краем глаза замечаю, что Григорий Андреевич снова открывает телефон и быстро печатает.

— Вы что, записываете? — не выдерживаю я.

Он даже не смущается.

— Да.

— Зачем?

— Потому что вы в таком состоянии половину забудете.

Я не нахожу, что ответить.

Из центра он выводит меня уже совсем медленно, придерживая под спину. На улице свет кажется слишком ярким, и я жмурюсь. Он усаживает меня в машину, включает печку потише и спрашивает:

— Домой?

— Может… все-таки в офис? — делаю слабую попытку я.

Он даже не удостаивает эту идею полноценным ответом.

— Нет.

Едем молча. Мне нехорошо, но рядом с ним почему-то спокойно. И только когда джип сворачивает в мой двор, я удивленно поворачиваюсь к нему.

— Подождите. Я же не говорила вам адрес.

Он паркуется у подъезда и глушит мотор.

— Не говорили.

— Тогда откуда вы знаете, где я живу?

На его губах появляется едва заметная, странная улыбка.

— В отделе кадров есть не только ваш номер телефона.

Я смотрю на него с подозрением.

— То есть вы навели обо мне справки?

— Не льстите себе, Антонина. Я просто взял адрес сотрудницы, которую нужно безопасно доставить домой.

— А звучит почти романтично.

Он бросает на меня быстрый взгляд.

— Не провоцируйте меня на лишние комментарии. Пойдемте.

Он выходит, обходит машину, открывает мою дверь и подает руку. Я пытаюсь встать сама.

— Видите? Мне уже лучше…

И в ту же секунду мир снова качается. К горлу подступает тошнота, колени подкашиваются. Я едва успеваю ахнуть, как он уже подхватывает меня.

— Ну конечно, лучше, — сухо говорит он.

— Я сама дойду, — протестую без особой уверенности.

— Не дойдете.

И прежде чем я успеваю возмутиться всерьез, он поднимает меня на руки.

У подъезда, как назло, сидят две наши неутомимые бабушки на лавочке. Они замирают синхронно, как в немом кино. Одна даже приоткрывает рот.

— Ой, Господи, — шепчет первая.

— Какой мужчина, — восхищенно отвечает вторая, даже не пытаясь шептать.

Я закрываю глаза.

— Всё, теперь до вечера весь двор будет знать, что меня привезли на крутом джипе и внесли на руках.

— Главное, что внесли живой, — невозмутимо замечает Григорий Андреевич.

В лифте он меня не опускает. Я чувствую себя одновременно ужасно неловко и странно защищенно. Одна рука у меня на его плече, другая машинально сжимает ворот его пальто.

— Какой этаж? — спрашивает он.

— Третий.

Через минуту мы уже стоим у моей двери. Поскольку руки у него заняты мной, стучит он костяшками пальцев.

За дверью слышатся быстрые шаги, потом щелкает замок. Маруська распахивает дверь и застывает. Ее взгляд сначала падает на мое бледное лицо, потом на босса, который держит меня на руках, потом снова на меня. Нижняя челюсть у сестры буквально едет вниз.

— Тоня… — выдыхает она. — Это что еще за…

И тут окончательно переводит взгляд на Григория Андреевича.

— Ох. Здрасьте.

Глава 12

АНТОНИНА

Маруся видит у меня на виске здоровенный кровоподтек и все понимает без слов.

— Антонину Александровну нужно уложить в постель, — командует Григорий Андреевич таким тоном, будто проводит внеплановое совещание по спасению нерадивых сотрудников. — Покажите, куда ее