Душа-cоловей - Вероника Аркадьевна Долина
А не только приказ судьбы.
Чей же, если не твой клинок
Женщин твоих защитит, сынок?
Кто же нас выручит, если не ты,
Вытащит из темноты.
Женщина – первая часть добыч.
Женщина – вот твоих греков клич.
Вспомни об этом, сынок, герой.
Встань же за нас горой.
Не хочет Гектор услышать мать.
Не хочет сестру свою понимать.
Елену не слышит. Только одну
Он слышит – свою жену.
И видит он Андромаху свою.
Себя, пылающего в бою.
Такой в нем горит последний огонь –
Что лучше его не тронь.
И видит она, как он сузил зрачки.
Как пальцы стиснулись в кулаки.
Тут все решено. И огонь. И свет.
Обратной дороги нет.
Не тихий плач из ее груди,
А львиный рык летит впереди,
И львиная грива парит над ней,
Распущенных кос пышней…
Вот сын твой, царевич, смотри сюда.
Он не увидит тебя никогда.
Твое плоть от плоти, мой царь, дитя.
Сейчас – и всю жизнь спустя.
Мы будем сиротами, только так.
Я знаю все наперед, и знак
Я видела в воздухе неспроста,
Твой сын уже сирота.
Сжалься над нами, мой муж-герой.
Можно же быть милосердным порой.
Жена и сестра, твои мать с отцом
С перевернутым ждут лицом –
Твоего решенья, твоих щедрот.
А не мертвого тела, что у ворот
Провезут в повозке, быть может, с утра…
Чтобы ты нам уже с костра
Погребального слабо махнул рукой.
Мать с отцом никогда не найдут покой.
Ты хотел умереть на коне, в бою.
Ты забыл Андромаху свою.
«Теперь пойди-пойми-разберись…»
Теперь пойди-пойми-разберись,
С чего это началось.
Когда разберешься – еще смирись.
Это мало кому удалось.
Поймать этот самый чудесный миг,
Увидеть одну строку,
Светящуюся среди прочих книг,
Что я прочитать могу.
Одна только строчка. Теперь горишь.
Листаешь вдоль, поперек.
И наставительно говоришь –
Книгу бы поберег.
Зачем ты пишешь в зимней ночи
Куда я ни загляни –
От этой страницы идут лучи,
Ночь освещает дни,
И дни так ярки в своей простоте,
Хоть мы не разобрались –
Зачем нам эти лучи в темноте,
Откуда они взялись.
«Почему-то приснилось – беру я себе билет…»
Почему-то приснилось – беру я себе билет
Прямо в космос глубинный, беру, не смотрю на числа.
Я в весеннем пальто. Неизвестно, сколько мне лет.
Я с собакой лечу. Без собаки нету и смысла.
Почему-то с собакой. Лечу, как к себе домой.
Не желаю писать, звонить или делать знаки.
Кому надо – знает, где я. И боже ты мой,
Что я буду делать в воздухе без собаки.
Почему-то без книжки. Когда я летала без книг.
Никогда, пожалуй. Но где мой Умберто Эко….
А теперь пожалуйста – десять часов как миг.
Потому что полет так естествен для человека.
Почему-то уже прилетела, и вот беда:
Нет при мне паспортов, ни моих номеров мобильных.
Но открыты ворота. И я прохожу туда,
Где не нужно земных пустяков обильных, дебильных.
Почему-то снится – иду я собакой, а что,
Вдоль реки, пожалуй, одуванчик, чертополохи.
И на мне весеннее легкое то пальто –
Я уже сказала, что не помню, какой эпохи.
Я совсем не знаю, куда нас звезды ведут.
Мы смеемся с собакой. Мы главного не разглядели.
Да, летели долго. Но, может, нас и не ждут.
И совсем не ждали. А мы уже прилетели.
«Теперь об этом. Не рассеяться…»
Теперь об этом. Не рассеяться.
Не сниться. Не задеть пером.
Согласно возрасту – надеяться
Не нанести себе урон
Непоправимый. Если падая,
То только в сторону и вбок,
И критиков жестоких радуя,
И артистический лубок.
Гитару ль подарить детенышу,
Не обучив его игре.
К урокам неприобретенного
Он пристрастится во дворе
Московском-юношеском-бешеном,
Как плащик на гвозде повешенном.
Да там и девочка жила,
Та самая, что не ждала.
Ждала-ждала. А все ж не думала.
Свечу зажгла, на пальцы дунула,
И пальцы склеились в крыло.
Вот повезло так повезло.
«Мой зимний стиль, мой голос летний…»
Мой зимний стиль, мой голос летний.
Но рядом – ангел мой последний.
Блокнот мой тонкий запасной.
Пожалуйста, побудь со мной.
Что я успею, как я буду
Тут с вами жить, не веря чуду.
Вот ты, мой ангел прописной,
Пожалуйста, побудь со мной.
Приду домой, одна, с цветами.
День-ночь меняются местами.
Но ты, мой ангел отпускной,
Не уходи, побудь со мной.
Болтай со мной, веди машину.
Всему найдем первопричину.
Будь рядом, ангел отставной.
Пожалуйста, живи со мной.
«И вот я написала на краю…»
И вот я написала на краю –
Позволь цепляться за руку твою.
Позволь мне хныкать, напролет рыдать.
Позволь мне горе мыкать и страдать.
Позволь-позволь мне тусклый чай и хлеб.
А ты иди скучай, хоть тыщу лет.