Дигамма. Сборник - Ив Бонфуа

Но однажды, никто не знает почему, люди стали плохо выговаривать одну букву, вот эту дигамму, и всю земную явь заволокло пеленой. Соответствие слов и вещей постепенно утратило точность. Желания, соединявшие существ, наделенных даром речи, пришли в разлад. В городе, где еще недавно жизнь была похожа на музыку, вспыхнули беспорядки. И началось то, что назвали историей: полая вода, несущая вымытую из берегов землю… Наше несчастье — следствие неправильного произношения. Можно ли вернуть в наши языки дигамму? Увы, сначала надо исцелить наши умы, пробудить наши сердца.

— Сердца, точно ли?

— Не знаю… Ты скажешь: исчезни другая буква, не дигамма, положение человека в мире изменилось бы так же заметно, первоначальная речевая гармония все равно не сохранилась бы. Но я думаю иначе, любимая. Ты когда-нибудь видела начертание дигаммы? Она похожа на топор дровосека[102]. Его стук разносился в лесной глуши, в далеких горах Фракии. Старушка, сидевшая перед очагом, колола этим топором дрова. Сила, заключенная в нем, умела и рассекать, и собирать.

— Это просто миф, — отвечает его подруга, тонущая в полумраке летней ночи. Она повернулась к нему. Окно, у которого стоит кровать, распахнуто, она видит в нем сад, два миндальных дерева, листву, слегка колеблемую ветром. И, чуть дальше, синеющие вершины невысоких холмов.

— Миф? — восклицает он. — Нет, совсем нет! Чем я, по-твоему, занимаюсь? Я исследователь. Ты же знаешь: я филолог, я читал Вандриеса, Дюпон-Соммера[103]… Все подтверждают существование этой буквы. Пишут, что в горах Лукании до сих пор встречаются говоры, сохранившие дигамму. Там, где вечно бродят по склонам козы, объедая листву вдоль стволов деревьев, где пастухи и сегодня играют на дудочках, наполняя своей нехитрой музыкой все небо… Я исписал целую кипу листов убористым почерком, я мог бы сделать из моих заметок книгу!

Мог бы, но не стану, объясняет он: проблема в том, что в своих рассуждениях он постоянно наталкивается на что-то вроде узла, который никак не может распутать. Как будто исчезновение дигаммы повредило и логику. И все-таки его часто тянет отправиться в эти заброшенные, к несчастью, районы южной Италии или центральной Анатолии!

— Что там делать одному, среди коз? Давай спать, — говорит она. — Или нет, пожалуй: мне и без того кажется, что я вижу сон.

Она приподнялась на кровати, ее голос изменился. Слушай, слушай! Я была не менее красивой, чем сейчас, вот только… Как объяснить? Выше ростом. И глаза, кажется, такие же, но — не знаю, поймешь ли ты, — они были раскрыты намного шире. Я смотрела прямо перед собой. На мне было синее платье и поверх него стола желтого, отдающего в красный, цвета. Легкие сандалии на босых ногах. Что же это были за места, где я давным-давно, прежде чем помню себя, бродила по тропам? Может быть, те, о которых говоришь ты… И я не одна скиталась так, между небом и землей. По-моему, рядом шагал пастух с длинным посохом в руке — по-моему, я не ошибаюсь, ведь, пройдя еще немного, мы оказались перед надгробием со знаменитой надписью[104]. Там уже стояли два других молодых человека: один опустился на колено и, наклонясь, водил пальцем по камню. Он отыскивал в одном из слов какую-то букву.

И ты, мой спутник — ты в свою очередь наклоняешься, хочешь показать мне эту букву, но не находишь ее и, огорченный, поворачиваешься ко мне, кладущей руку тебе на плечо. Друг, я вижу в твоих глазах вопрос и знаю, что ответ тебе известен. Не в слове недостает буквы, а в написанной фразе — слова, притом вполне определенного. Это глагол — глагол, который нужно читать в настоящем времени и, как ты догадываешься, в первом лице[105]. Художник, сделавший нас двумя из его персонажей, хотел, чтобы этот глагол был признан сутью мира, но в то же время и тем, что всегда из него уходит.

Она смеется, в голосе больше нет зазвучавшей было серьезности. Только что, увлеченная рассказом, она сидела почти на краю кровати, спустив одну ногу вниз и нашаривая ступней прохладные плиты пола, а сейчас вновь откидывается на подушки, ложится на спину, расслабляется, умная, нежная сестра. Ее глаза наполняются теми же отсветами, что колышутся — откуда они взялись? — на низком потолке спальни.

И со всех сторон прибывает вода. Свежесть и холод поднимались не от плит: это начинает разливаться широкая, вечная река[106]. «Не спрашивай, как меня зовут, — кричит она уже издалека. — Может быть, ответ — буква, недостающая в алфавите; может быть, слово, не существующее в языке? Или это просто имя, всего-навсего имя, которое тебе важно произнести[107]? Возьми меня за руку, держи как можно крепче, не отпускай, не отдавай чужим силам, этого, надеюсь, будет достаточно, — река огромна, да, темная, шумная, она меня затягивает, она уносит меня, но наша спальня невелика: рядом, в шаге от нас, комод, зеркало. Все дышит покоем, нас одолевает сон, и мы слышим не жаворонка, любимый, а соловья[108], правда?»

Библиотека Французского института в Риме. Я молод, я занимаюсь изучением Mirabilis Urbis Romae — работой, порученной мне Андре Шастелем[109]. И только что сделал открытие: наткнулся на одной из полок на старинное описание Рима, о существовании которого всего минуту назад не было известно ни мне, ни, вероятно, кому-либо другому, поскольку это не печатное издание и не рукопись, а чаша, до краев наполненная водой. С осторожностью, подобающей переписчику, филологу, беру ее и несу к столу, радуясь, что и в это знойное утро мое обычное место не занято, ведь в окне слева от него видна кампанила церкви алла Сапиенца[110].

Ни капли не расплескав, ставлю чашу среди моих тетрадей и книг, осматриваю ее. Она слегка холодит пальцы. Это в самом деле вода? Во всяком случае, там движутся отражения, которые, по-моему, не имеют никакого отношения к сегодняшнему яркому солнцу. Даже не отражения: скорее, какие-то образы. Сперва зыбкие, потом более отчетливые, они проступают на поверхности мира и меня окружают. Где я? Кому принадлежат руки, перемещающиеся прямо