Дигамма. Сборник - Ив Бонфуа

перед моими глазами, чем они так обеспокоены, что ищут на загроможденном столе? Карманный нож отдаленно напоминает мой, книги я, похоже, когда-то читал, тетрадь исписана знакомым почерком, но сказать точно чьим — не могу. Это я беру авторучку? Собираюсь что-то написать в этом ином мире и никак не решусь? Но кто я?

Понял! Я знаю, в какой раннехристианской часовне я сейчас работаю, сидя в темном боковом приделе, под сводами, вобравшими в себя заунывный голос ладана. Это подземная библиотека Института Кларков в Уильямстауне, Массачусетс[111], одно из ни с чем не сравнимых мест, существующих на нашей земле. Я разместился за огромным столом, просматриваю недавно изданную книгу о Гойе, его «черных картинах»[112]. Теперь я стар. Диссертацию о «Mirabilia» я не написал. Наверное, я слишком редко покидал травяную улицу, освещенную в дальнем конце закатным солнцем, редко заглядывал в небольшие римские церквушки, где на стенах поблескивает грезящее золото мозаик. Что я делаю на склоне лет здесь, в Беркширах, зачем сюда приехал? Вспомнил: я собираюсь вернуться к еще одному важному старому замыслу, исследовать значение геометрических форм в творчестве Пьеро делла Франческа[113], юного живописца, вместе с которым когда-то, разговаривая и смеясь, бродил по невысоким холмам в ясных рассветных лучах умбрийского солнца. Что ж, сегодня можно взяться за дело более серьезно? Но бумаги, перелистываемые моими тревожными руками, совсем не похожи на выписки, на эскизы частей будущей книги. И все, что мне удается нашарить в груде тетрадей и книг, — это небольшое зеркальце, из которого струится свет, блеск широкого неба. Удивительно, ведь я нахожусь, или думаю, что нахожусь, двумя этажами ниже земли.

Нет, ничего удивительного. Зеркало с его спокойной, тихой водой — это просто-напросто библиотека университета Коимбры, где сейчас тоже темнеет! В слабом свете низеньких светильников еле видны красивые резные стеллажи. Центральный проход тонет в темноте. Знаменитые летучие мыши, живущие в этом доме науки и поэзии, бесшумно порхают под недосягаемым для глаз потолком. За столами ни души — только Гойя, недавно приступивший к работе над «Капричос». Погруженный в страшные видения, он опустил голову на сложенные руки. Поднимаюсь с места, прохожу рядом с ним, направляюсь вглубь большого зала, куда — не знаю.

Замечаю в полумраке толстые книги, как попало сваленные на столах. И кто-то говорит мне: это сочинения бессознательного. Бессознательному, чтобы сочинять, не нужен ты! Крайняя наивность — думать, будто ты один можешь выражать его в словах! Твое бессознательное пишет давно: с тех пор, когда тебя еще на свете не было, и, кстати, пишет не только книги, картины тоже. Если бы по ночам, во время сна, ты был сосредоточен, не отдавая себя на волю хаотичных образов — всех этих побочных продуктов его писательской работы, забракованных построений, вымыслов, исчерканных листов, которые подчас, когда не находится точное слово, оно с яростным криком разметывает под широчайшим звездным небом, то увидел бы, как твое бессознательное сидит за столом, в темноте, сгорбившись над бегущим по бумаге пером и прикусив кончик языка, — ведь по сущности оно остается ребенком. Ты мог бы наклониться, заглянуть через его плечо, посмотреть на текст и прочитать…

Что я мог бы прочитать? Наудачу открываю один из томов: слова мне что-то напоминают, очень смутно. И вдруг — да, вот две фразы, когда-то, очень давно, написанные мной; я их узнаю среди прочих, извлекаемых мною, набухших водой, ведь идет дождь, проливной дождь, и дует ветер, черный ветер, — среди множества других, наполнивших эти тома ин-фолио, эти кипы размякших и покоробившихся листов. Что за фразы стоят рядом с двумя моими? Вот одна, на волглой, расползающейся под пальцами бумаге, это длинный перечень имен: то ли короли, то ли демоны, то ли боги эпох, канувших в забвение. Похоже, я жил во времена, о которых больше не имею и самого отдаленного понятия, говорил на исчезнувших языках, был другим человеком или множеством других людей, если допустить, что…

Эта фраза, эта странная маленькая девочка — я поймал ее за руку, вытаскиваю, насквозь промокшую, из книги и притягиваю к себе, но у нее нет ни начала, ни конца, обе ее оконечности тонут среди созвездий, которые теперь выглянули из темноты и даже приблизились к нам, нас окружили, ибо дождь кончился, ветер расчистил небо у нас под ногами — да, «у нас», потому что я стал несколькими, многими людьми, и мы, блуждая в сводчатых коридорах, наталкиваемся друг на друга со смехом, напоминающим тот, что давным-давно слышался в бездне летних ночей.

Смех звучит и сейчас, хотя я бреду в одиночестве среди этих таинственных сочинений, принимающих вид беспорядочной череды холмов. Они усеяны плоскими серыми камнями, а на вершинах иногда видны высокие колонны, верхушки которых скрываются в облаках. Бессознательное и в самом деле очень плодовитый автор. Местность, где я иду, безлюдна. Показавшиеся было дети исчезли. Их веселая и насмешливая диктовка не поможет мне сотворить мир заново[114].

I

Он слушает, как дождь бьет в жестяную крышу пристройки под его окном, к которой жмется персиковое деревце с вечно не дозревающими плодами. Теплый ночной дождь: крупные капли падают то по одиночке, то по нескольку разом или почти разом, и он слушает этот шум, подчиняется произволу случая — случай становится для него единственной реальностью, наполняет все на свете, стирает устойчивые представления, образы, воспоминания. Кто он сам, он тоже не знает — не то чтобы перестает существовать, но блаженно сливается в одно целое с замедлениями и резкими ускорениями падающей воды. Ребенок, лежащий нагим в кровати у открытого окна, он целиком отдается желанию совпадать с этим шумом, похожим на прыжки дикого зверя, и с этим едким запахом темно-зеленой, почти черной листвы.

Вдруг, неожиданно: что его встревожило? Почему он приподнимается на локте, настораживается? В стуке капель по рифленой крыше он, кажется, еще раз услышал то же краткое сочетание звуков, какое приметил — он не может объяснить почему — несколькими мгновениями раньше.

И, почти сразу: опять четыре или пять ударов по жести, и между ними такие же, повторяющиеся без изменений, интервалы. В сущности, определенная форма, отрицание случая, в чьих огромных струящихся складках я с наслаждением пропадал. Форма? Может ли такое быть? Неужели сочетание звуков действительно повторилось? Я прислушиваюсь: ливень не перестает, скорее, набирает силу, потом стихает ненадолго и припускает