Поэзия перевода. Избранные переводы Ханоха Дашевского - Коллектив авторов

Свойство моря живёт в человеке: ведь оно тоже плоть.

Шумят волны моря, тиха его гладь.

И сон голубой человека подобен каналам воды.

И после мелодии звучной, поглощающей сердце – покой.

Чьи-то головы в небе, и чьи-то под солнцем,

а чьи-то – в могиле земной.

Сияла заря золотая на лицах детей,

которых мне Бог подарил – и на страже стояла олива.

В шкафу, где пророков и гениев книги и книги Завета,

я выбрал одну – и была среди мудрости всей

мне присланным кем-то она лучом искажённого света.

Отцы прямодушные наши тома этих книг

Чужими считали всегда за лукавый язык,

за пёстрое их многословье, а те, кто их пишет – бедны:

клюют с чужеземного поля, и ангелы им не видны.

Но первенец мой, сын Завета, пришёл на рассвете и встал,

от книги меня отделив – и глазами сияя меж книгой и мною,

промолвил: «Смотри!» – и смотрел я, и в сердце сказал:

«Так Милость Небесная светится голубизною!»

Сам ростом в два локтя, но выше колонны любой,

вошёл, как Божественный гость, и отец мой святой

стоял у него за спиной.

И всё искривлённое, скверное всё,

плоды винограда чужого и все иноверные нравы,

поникло, как флаг побеждённых, как будто с рассветным лучом

пришёл ко мне в Иерушалаим[74] отец мой живой, и на нём

шёлк белых субботних одежд, а не саван чужбины кровавый.

Был материей тонкой, созданием Божьей руки,

на исходе зимы воздух ветреных дней,

не проклюнутый птицами, цельный, как воды морей,

чей простор корабли бороздят, и где рыбьи плывут косяки.

А весной птицы воздух клюют, и лишь ангелов зорких глаза

видят клювьи следы – и они словно сито небес:

птичья песнь проникает сквозь них, не встречая ни стен, ни завес.

И завидуют ангелы птицам, слыша тонкие их голоса,

ибо первым хор ангелов пел, когда первая пала роса.

Эти птицы весною детей разбудили моих:

не машины, а множество птиц, распевавших везде.

Щебетали мои сыновья, будто звуков не знали иных,

дети в доме соседнем проснулись – ведь так же у них

не смолкал птичий гомон, и был я, как пленник в гнезде.

И я вспомнил сияние букв золотых: имя Бога отцов,

и в расшитый талит[75] я закутался, словно нагой,

и сказал я: так Бог возвеличился мой:

в блеск оделся, как в плащ, небеса натянул, как покров.

И над локтем тфиллин[76] укрепил я ручной,

И короной[77] талита покрыл я тфиллин головной,

«Скорбный вечером утром ликует» – запел я Давидов псалом,

полон счастьем еврея, озарённого Божьим лучом

на земле родников и песков: урожайной, скалистой, родной.

Что за скрытая сила стояла за нами,

и вела нас по жизни? Подобно всем людям

были мы малышами, сосущими груди, юнцами,

закалёнными в битвах мужами – и больше такими не будем.

Как в садах плодоносных, так в нас много прелести было,

как в цветущих лугах, как в искрящихся водах потока.

А сердца горячи были наши в единстве с Божественной силой,

не боялись людей, открываясь лишь Божьему оку.

Но состарились мы, и на нас дети наши похожи,

словно тем же чеканом их свойства чеканят.

Их забавы – от нас, все их шалости – тоже:

то ломают игрушки, то рвут, то стучат-барабанят.

Упрекали мы их, как родители нас упрекали,

и как мы, наказанья боясь, они плакали – наше наследство.

К парикмахеру мы их водили, и лезвия ножниц мелькали,

и срезали их кудри, как волосы нашего детства.

Это был парикмахер другой: наш зарыт где-то в гнили.

Ни могильщиков, ни парикмахеров не убывает

в этом мире, где каждый идёт от рожденья к могиле,

словно лепит Создатель фигурки – и сам разбивает.

Ибо так отражается мир в ограниченных взорах,

что не видят глаза Божьей вязи в сплетенье событий,

от начала Творенья прекрасной – а там есть отверстья в узорах:

пустота с корнем вырванных тел – и уже не связать эти нити.

Дочь моя, ты видна мне, как свет из-за тучи ночной,

как в Иерусалимских горах первый луч золотой.

Эти горы – во мне, дочь моя, ты наследница их!

Дано