Поэзия перевода. Избранные переводы Ханоха Дашевского - Коллектив авторов
Мой сын – как Давид, от пастушества взятый:
в тайне крови и злата
в отчем Граде он будет на Царство помазан.
Оттеснит он врагов до Евфрата.
И отстроит он Храм, где Давид и Шломо[117] до него
возвеличили Бога, а Гордус[118] – себя самого.
Песнь о детском сиянии
На заре, лишь появится утренний свет,
изумлённо глаза поднимает мой сын к небесам,
к драгоценным сапфирам, сияющим там,
где в эфире Божественном был его дом.
(О тайне которого скудным своим языком
ни один не поведает нам).
Его мягкая плоть под моею рукой:
он – как небо, в котором Отец его скрыт неземной.
Но частица моя – всею кровью он мой.
И когда через чрево он вышел из Небесных ворот,
в сердце начал вести я годам его счёт —
пока станет он взрослым, и сын к нему с Неба придёт.
Перед падением
Перед нашим грядущим падением в бездну
есть пока ещё время всем вместе собраться:
всем телам с их частицею Божьей у колодца Живого Прозренья.
Нет не Бог скажет слово своё – должен сам человек
«Возвратимся!» сказать… И тогда в ореоле Свеченья
Первозданного будем и мы,
как отцы на рассвете Творенья:
воззовём, и придёт к нам Шхина́[119], принося аромат очищенья.
И расцвет будет наш, как расцвет орошённой земли.
Реки русла проложат свои там, где даже ручьи не текли.
И видны будут флаги безверья в пыли,
словно стяги врага, чьи бесславно ряды полегли.
Дни сиять, как пророчества будут: откроется Бог
в милосердии звёзд и судьбы, и в дождях, выпадающих в срок.
А поэты вином молодым сладкий сделают сок.
Всё само по себе
Свет божественный дня, называемый исстари солнцем,
не сравнится он с разумом тех, в ком есть дух отрицанья:
свет их разума бледен, ослепить он не может,
как могучее солнце – источник сиянья.
Всё их разум измерил – нет чудес и загадок.
И неведома им глубина постиженья:
нет хранилища тайн: шкафчик есть для храненья,
есть портфель для бумаг, взлёты есть и паденья
на ступенях карьеры – не больше того!..
Нет магнита Всевидящей воли,
нет Высшего, нет никого!
Всё само по себе – закон притяжения и колебанья.
Урожай сам собою взойдёт,
лишь закончится срок созреванья.
Дождь идёт сам собой,
и струятся ручьи без чьего-то желанья…
Почему ж не поднимется тот, кто упал без дыханья
не от пули и не от удара копья? —
Пусть ответит безбожье – без веры и без пониманья!
«Не в Создателя верят они, а в себя только верят…»
Не в Создателя верят они, а в себя только верят.
Не в Божественный разум, а в мудрость свою,
и когда каждый день
пробуждаются утром – нет у них ощущения чуда!
Как обычно встаёт человек этот всюду,
словно завтра из зеркала в доме своём не исчезнет, как тень.
Словно плоть обессмертил свою, словно в яму не ляжет,
словно может жене обещать, что вернётся он в лоно её.
И когда нет с ним Божьей десницы в сраженье – кто скажет,
поразит ли врага он мечом, если сам наточил остриё?!
Беда и грех
Возвращается каждое лето Таммуз[120]
в ароматах своих, ибо он – божество.
И напрасно невесты рыдают по нём,
по опавшей короне его.
Но умерший – живым не вернётся назад,
ибо мёртвая плоть – её участь: распад.
И поэтому плачет душа, и дана
ей печаль, даже если ликует она,
как душа человека, нашедшего клад.
Это наша беда – и жестокий закон
и божественный грех от начала Времён.
Внезапная грусть
Как волны, внезапно вздымается грусть,
и качается пол под ногой,
как у судна в пустыне морской.
Впереди только серый туман,
и оставил штурвал капитан.
Человек слышит музыку в рокоте волн:
так играет кларнет
на острове детства, где целым стоит его дом.
И в сверкающей пене туда возвращается он,
видя в море русалку с обнажённым бедром.
А за нею мерещится всадник на чёрном коне,
и сияющий остров исчезает в огне.
Только помнящий Бога в минуту тоски человек,
как весеннее дерево, будет дождём орошён,
и забудет свой ужас, как сон,
ибо к Богу приблизится он.
А другой, кто не верит – его поджидает беда!
Но о нём вспомнит Бог,
и войдёт человек этот грешный в Чертог,
чей порог обходил он всегда.
На смерть прекраснейшей из женщин
«Она не мертва: она просто уснула…»
Она не мертва: она просто уснула.
Чем разбудим красавицу нашу? Устами,
что её в лоб и губы целуют? Цветами?
Или каплей слезы, что росинкой ночною блеснула?
Не разбудим её: нет обряда того колдовского,
нет того чародея, нет волшебного слова,
чтобы в мир наш цветущий вернуть её снова.
И хотя тока крови в ней нет и дыханья,
мы положим её, в белом платье венчанья,
на холме, где невестой, в сиянье улыбок,
не пришлось ей стоять под мелодии свадебных скрипок.
Мы постелем ей ложе среди аромата
трав медовых и нарда – дождёмся заката,
и когда лунный свет озарит всё вокруг,
и взойдёт над вершиною звёздная рать,