Поэзия перевода. Избранные переводы Ханоха Дашевского - Коллектив авторов
И спасенье Твоё – как живая вода из колодца,
которую странник находит среди мёртвых камней,
там, где ждёт его смерть, где в безводной пустыне
губит тело его суховей.
И, бывает, спасенье Твоё – будто сладостный сон,
одаряющий ночью того, чьи не видят глаза:
перед ним, как живая, улыбка любимой,
и её золотая коса.
Но когда от меня Ты отходишь – моё пробужденье подобно
пробужденью незрячего, Царь и Отец:
как и он, встречу я день свой скорбный и снова
буду двигаться к бездне неведомой, словно слепец!
О тайне слёз
Я бродил по тропе среди лоз, где уже поспевал виноград,
и на гроздья смотрел: будто слёзы собрал каждый плод,
стал, как глаз без зрачка – и не так ли, слезу за слезой,
собираем и мы каждым глазом своим
перед тем, как наступит покой,
перед тем, как уснём: гроздья слёз собираем, и к нам
в глубь сердец эти слёзы беззвучно текут по щекам.
И как комья земли, в поле, вспаханном после зимы —
сколько рос и дождей в них впиталось, не знают они – так и мы
наших слёз благодатных и горьких не знаем числа.
Плоть похожа на ком: оба влагой полны,
но безжизненный ком неизменен, и временна смертная плоть:
днём открыта, а ночью укрыта до сердца она,
и болит до конца – даже в час, когда камнем одета спина.
Вечен только Иерусалим, а в нём сердце мира – Господь.
Возлиянием песен, молитв, крови боя звенящей и вин
навсегда будет он утолён
этот город царей в драгоценных коронах, город славящих Имя в тфиллин —
и не рядом с вершиной Эйтан[115], а над ней будет он вознесён.
После слёз и заката
Мы приходим сюда, возложив на горбы наше прошлое, полное тягот.
Отцвели виноградники наши, и срезаны гроздья пышные ягод.
Как металл потемневшего моря мы после подъёма и ската —
после слёз и заката.
С дрожью в рёбрах мы проходим Воротами скорби,
и за нами скала – нет возврата.
Перед нами властитель, погружающий в холод живых.
Умирают сердца тех, кому он откроет свой лик.
Мы стоим у него за спиной, мы пока ещё живы, но видим
перед ним много каменных выступов острых.
И когда повернёт он тысячу глаз своих к нам,
мы – холодное мясо, добыча его,
на съедение отданы будем червям.
А тот среди нас, кто ещё не закончил свой плач,
и тайные слёзы роняет —
у того от сияющих нитей страстных лунных ночей,
от мелодии женских волос остался в душе только прах.
В сердце ранняя осень свила паутину,
и лишь солнечный вкус винограда у него на устах.
Эти слёзы в заветную чашу
Пресвятой собирает и хранит среди синих сапфиров
Над Воротами плача…
И роняет в бескрайнее море две слезы драгоценные с Трона,
на котором сидит в одиночестве, стон затая.
Ибо лоно морское – Божье вечное лоно
От начала Творенья, от первой зари Бытия.
Отцы и дети
Чтобы в каменном доме я жил с черепичною крышей крутой,
чтоб угоден был Богу и людям: стоял под хупой
и потомство родил…
Чтоб тропа моя шла от родных моих стен
прямо к дому молитвы, чтоб труд мой был благословен.
Чтобы боли душевной не знал и страшился Небес,
чтоб любезных друзей не имел среди праздных повес,
чтоб застолий их громких не смущал меня гул,
чтоб с зарёю я встал и под пологом звёздным уснул.
Так хотели отец мой и мать – то же нужно другим матерям:
чтобы мы не покинули сушу, не скитались по бурным морям,
чтоб цветов не искали красивых среди зарослей диких и ям,
чтобы в лес не входили чужой, доверяясь ночным светлякам.
Ибо если ослепнут глаза, не откроется нам
путь обратно домой к возлюбленным с детства местам…
Чтобы мы, нашу нишу стеной оградив,
не услышали взрыв.
Чтоб любили одну и надели кольцо только ей,
чтоб женою была нам и матерью наших детей.
Чтобы дал пропитанье Господь, и она в добрый час
подавала тарелки с едой…
Чтобы дома хранился запас.
Чтоб никто за окном о счастливых краях нам не пел,
И не выманил нас за ограду, за отчий предел.
Чтобы гору увидев в пути, обойти её каждый сумел…
Только мы искушенья желали, за голосом сладким мы шли,
за мерцающей искрой, за лютней, звучавшей вдали.
Скука нас одолела, рутины года…
Поученья родителей наших кто помнил тогда?
Единицы из нас – те, которых избрал себе Бог,
не свернули с пути, выбирая из многих дорог,
ту, что кровью своей пробивали в скале, как поток,
по которой стремились вперёд и всходили в Чертог.
Мы же только плутали, мы шли наугад,
и приблизился вечер – сменился восход на закат,
и усеял наш путь, наш извилистый путь листопад.
Сын рассвета
Сын рассвета вошёл после сумрачных дней
в мой траур, курящийся дымом над пеплом долин,
и тучи несущий, как волны – прибой-исполин.
Мой ребёнок явился с Вершины Вершин.
Где на жертвенник сына отец возложил,
волю Божью исполнить готов[116].
И в Божественный дар получил его там: для грядущих родо́в.
С облаками судьбы его связана сущность светил,
от него – весь наш сад: изобилье ветвей и плодов.