В зелёной дубраве - Станислав Тимофеевич Романовский

Перед тем как проводить нас, озеро распахнулось широким чистоплеском, вода в нем загустела и ненадолго задумалась. Пробуждались кувшинки, открывали желтые цветы свои — цветы или лежали на воде, или вытягивали из нее стебли и смотрели на меня с Димой. Переговаривались камыши, негромко плескались волны, качали листья и цветы кувшинок с золотыми кувшинчиками посередке, изредка всплескивала рыба, и жгучим огнем горела рябь на озере — все не хотела отпускать нас. Смотреть на нее, как ночью в костер, и не насмотреться…

— Назвать бы это озеро озером Емельяна Пугачева, — сказал Дима. — А то что это — Окуневое? Окуней много, а Пугачев один.

Я согласился:

— Назвать-то можно. Только люди все равно будут звать Окуневым. Оно так в книгах и на картах значится.

Мы шли по лугам, травы дымились и распрямлялись нам навстречу, ногам было легко, и куда подевались вчерашняя сырость и вязкость? Городок белел в голубом дыму и, не мешая утру, поднимался из луговых цветов и трав.

Он еще не проснулся толком, встретил нас утренней тишиной, и по окраинным, по затравевшим его улицам идти было вольготно, как по лугам.

— Дима, — сказал я у его дома, — возьми линя. Почему ты отказываешься? Если хочешь на честность, скажешь, что я поймал, что это твоим мой подарок.

У него слезы выступили на глазах.

— Не возьму… — ответил он. — Ни за что не возьму!

Мы простились.

Лини в садке лениво били хвостами, садок поскрипывал, и мне очень хотелось, чтобы навстречу попался кто-нибудь, знакомый или незнакомый любопытный человек.

Кормильцы-поильцы

Саша учился в четвертом классе, а сейчас в сенокос помогал косарям — отвечал за чай, за огромный чугунный котел, черный от копоти.

Был на луговом стане еще один котел, такой же большой и черный, но за него отвечала повариха Ольга Ивановна, в отличие от многих поварих совсем не толстая, а сухонькая и проворная. В своем котле она варила кашу и это ответственное дело не доверяла никому.

Косари приходили с косьбы еле живые от жары и набрасывались на чай.

— Чаю, да покрепче! — просили они.

— Чай не пить, откуда сила будет?

— Утром чай, в обед чаек, вечером чаище!

— А у меня чай с комарами — эх и вкусный!

— Комары кислят…

— Не комары кислят, а дикая смородина.

— И комар тоже свой вкус дает.

Котел выпивался до донышка, до поскребышка, и косари хвалили чаевара:

— Ай да Саша, ай да молодец!

— Чего ты в него кладешь, Александр Петрович?

Саша краснел от таких похвал, и за него отвечала повариха:

— Который раз зверобой, а который — мяту или листья смородины. А то и корешок шиповника положит.

Повариха говорила это сердитым голосом, потому что после чая косари ели кашу ее приготовления и, разомлев от еды и питья, как-то забывали похвалить ее.

— Не понравилось, что ли? — спрашивала она. — Горяча или холодна?

— Понравилось, — отзывались косари. — За вкус не секусь, но горячо сварено.

— Каждый день каша да каша!

— Глаза бы на нее не глядели…

— Чай никогда не надоест, а от каши изжога.

Саша не один раз видел, как Ольга Ивановна тайком плакала от таких «похвал». Что она могла поделать, если, кроме пшена и хлеба, других продуктов на стан не завезли?

Саша и Ольга Ивановна собирали миски и ложки, чисто-начисто споласкивали их с лодки в озере, и вода закипала от всплесков — это рыбы подходили покормиться остатками пищи.

«Порыбачить бы, — думал мальчуган, — косарей рыбой угостить, они бы сразу Ольгу Ивановну ругать перестали».

Но ни крючка, ни лески, ни удочки у Саши не было, а была у него «дорожка» — деревянная дощечка, на которую намотан длинный шнур с медной блесной. Рыбачат на «дорожку» с лодки, да у Саши не было времени на рыбалку — там тальнику нарубить для костра, там зверобоя нарвать или мяты, там еще что-нибудь сделать. Повару да костровому дело на стане всегда найдется. Это только со стороны кажется, что там мало работы.

Сегодня Саша проснулся раньше раннего, выбрался из шалаша, и его с ног до головы объял росяной холод — от росы все промокло, и даже на котлах, на тяжелых чугунных крышках роса скаталась в крупные ртутные шарики.

В волглой стенке шалаша Саша нащупал «дорожку» с блесной и, дрожа от холода, спустился к озеру, к лодке.

Лодка была ветхая, наполовину полна воды. Саша миской вычерпал воду, оттолкнулся веслами и поплыл.

В лицо и грудь сразу ударил плотный озерный туман, и дышать от него стало тяжело.

Саша сильнее налегал на весла, и мало-помалу тепло, как радость, обняло его. Он достал «дорожку» и принялся разматывать шнур с блесной — отпускать ее подальше от лодки.

Греб он неслышно и, когда шнур с блесной размотало метров на двадцать — на двадцать пять, взял его в губы, как когда-то учил отец, чтобы не прозевать и слабую поклевку, и погреб вдоль берега, слыша, как в голубых круглящихся кустах просыпаются птицы и пробуют голоса.

Тихо и радостно было на душе у мальчугана.

Времени до рассвета еще много, котел с чаем подогреть он успеет, вот только поездит немного, погреется.

Легонько-легонько, будто мама во сне, шнур потянуло из губ мальчугана.

Саша повлек шнур на себя — его выдернуло из рук, обожгло пальцы, дощечку выбросило в озеро, и она, как деревянный кораблик, быстро-быстро побежала по воде.

— Куда ты? Куда? — отчаянно закричал Саша, что было сил погреб за дощечкой, которая то ныряла, то всплывала, увлекаемая неведомым существом.

Мальчуган настиг ее, для верности обмотал шнур вокруг скамейки, налег на весла — из воды на том конце шнура выметнулось нечто огромное, больше человека, зеленое и… с грохотом обрушилось в воду.

И лодку повлекло по озеру.

Вот шнур как будто начал ослабевать — сантиметр по сантиметру Саша подтягивал его к себе, пока не увидел у борта лодки зеленое пятнистое чудовище с выпученными глазами. Оно стояло у самой поверхности воды и задумчиво шевелило прозрачными плавниками, будто думу какую думало, а сбоку изо рта его торчала медная Сашина блесна.

«Страшная-то какая», — подумал мальчуган и, зажмурившись, рванул шнур к себе. Вода вокруг лодки забурлила, как в котле, лодка накренилась, черпнула бортом, перевернулась, шнур лопнул, и Саша полетел в воду.

Он ухватился за борт лодки, подгребая свободной