Хождение за пять морей - Владимир Сергеевич Гордейчик
Словно река в заснеженных берегах, тянется к горизонту широкая черная полынья. Стрелка индикатора лага, будто обрадовавшись, перескакивает цифру 18. Фоторепортеры и кинооператоры откладывают в сторону свои камеры — до следующего «героического» момента.
— Вот что надо снимать, — говорит начальник экспедиции, показывая на уходящую за горизонт полосу чистой от льда воды. — Это же самые уникальные кадры: конец мая, а мы идем по воде...
В этих словах — очень важная мысль. Не «безумство храбрых», а храбрость разума поставлена в наши дни самой жизнью во главу угла. Не трудности сами по себе, а умение преодолеть их с наименьшими затратами сил и средств — вот критерий оценки нынешнего эксперимента в Арктике, гарантия будущей уверенной работы тех, кто поведет суда по пути, прокладываемому сейчас «Сибирью» и «Капитаном Мышевским».
Идти бы и идти этой полыньей. Хоть до Берингова пролива. Но Арктика остается Арктикой. Не будь этого покрывающего верхушку планеты ледового панциря площадью 8 миллионов квадратных километров — и наш рейс был бы ни к чему.
Все уже и уже полоса чистой воды — словно рельсы, оканчивающиеся у горизонта белым тупиком. И вот «Сибирь», не сбавляя хода, всей своей массой врубается в сплошной массив полутораметрового льда. Несколько секунд 23 с лишним тысячи тонн атомохода скользят по белоснежной поверхности поля. «Трах!» — будто сломали гигантскую доску. Черные молнии трещин побежали в разные стороны из-под корпуса, и вот корабль с гулом проваливается в воду — только брызги веером разлетаются выше палубы. И опять заскрежетали выворачиваемые ледяные глыбы, словно нехотя уступая дорогу каравану.
«Сибирь» сбавляет ход. Все чаще оглядывается назад несущий вахту дублер капитана Владимир Николаевич Красовский: как там «Мышевский»?
А тому нелегко — из-под винтов атомохода летят обломки, весящие порой десятки тонн. Поэтому дизель-электроходу приходится лавировать в канале, уворачиваясь от столкновений. Пока это ему удается.
А лед на глазах становится все толще. И, как назло, ни одной трещинки впереди. Надо искать дорогу.
В 13.30 в вахтенном журнале появляется запись? «...Взлет вертолета на разведку, на борту командир Холодняк, гидролог Борисов»,
Разведчики
Виталий Холодняк со школьных лет любил рисовать, собирался поступать в художественное училище. Но стал летчиком, моряком и полярником одновременно — пилотом вертолета ледовой разведки на атомоходе.
За двадцать с лишним лет, прошедших с первого самостоятельного вылета, Виталий Григорьевич провел в воздухе 11 тысяч часов — год и три месяца! И сейчас уже не мыслит себе иного пути. Лишь снящийся иногда по ночам запах масляных красок, к которому с малых лет не может относиться равнодушно, нет-нет да и всколыхнет душу, как воспоминание о первой любви.
Жаль, что рисовать времени практически не остается. Ведь пилоты в Арктике летают с первых лучей солнца до наступления темноты, а это — 7–8 месяцев.
И в школу, где учатся две дочери Холодияка, его приглашали не раз — выступить, рассказать о своей работе. Но, как назло, всякий раз незадолго до намеченного дня приходилось улетать в очередную командировку. Так случилось и перед нашим рейсом.
А рассказать ему есть о чем. Еще на Ан-2 облетал весь Кольский полуостров. В шестидесятом году впервые поднял в воздух юркую винтокрылую машину и с тех пор не изменяет вертолету. Особенно любит Ми-2.
Чего только не довелось делать в полетах: искал тюленей, разведывал снежные лавины в Хибинах, два года был в Антарктиде, даже оленей в стадах приходилось подсчитывать с воздуха. И вот уже седьмую навигацию — на ледоколах: «Ленин», «Мурманск», «Красин», «Киев», «Арктика», а теперь — «Сибирь».
— Над землей, правда, летать как-то спокойнее, — считает Холодняк. — Но ко льдам уже привязался. Нравится эта работа: каждый полет — новые ситуации, новые сложности. И потом, ведь чертовски интересно — прокладывать дорогу во льдах целому каравану судов. Не то, что оленей считать сверху...
Когда смотришь на Григорьича (так его называют коллеги) в полете, он выглядит очень правильным, уверенным в себе и машине, готовым к любым неожиданностям. Даже, пожалуй, слишком. Как-то я сказал Холодняку в шутку, что иногда кажется: а не родился ли он сразу пилотом-инструктором?
— Ага, прямо в мундире, — отпарировал Григорьич и рассмеялся, вспомнив случай, происшедший еще в самом начале его работы в Арктике.
Тогда, подлетая к ледоколу после разведки, увидел он с воздуха медведя около одного из судов каравана. Заметил и высыпавших на палубу людей с фотоаппаратами. «Дай, — подумал, — подгоню косолапого поближе». Снизился и с ревом пронесся над самой головой мишки, А тот перепугался настолько, что подбежал к самому борту, перемахнул через него (благо, льды доходили чуть ли не до уровня палубы) и оказался на судне. Народ — врассыпную.
Чем бы все это могло кончиться — трудно сказать. Да, видно, здорово перетрусил косолапый: подскочил к противоположному борту, так же лихо перемахнул через него и дал деру. Только его и видели.
Холодняк нередко вспоминает этот случай, занимаясь с молодыми пилотами. Рассказывает о нем, чтобы поняли: здесь, как в шахматах, надо думать всегда на несколько ходов вперед, предвидя любые возможные последствия даже самых, на первый взгляд, незначительных действий в полете, чтобы в соответствии с железным правилом моряков, летчиков и полярников чувствовали себя ближе к опасности.
А вот то, что произошло 14 сентября 1977 года, Григорьич вспоминать не любит.
...В тот день он уже возвращался на аэродром. Ровно гудел двигатель. Стрелка альтиметра застыла на 500 метрах.
Беда, как нередко бывает, подстерегла на последних минутах полета, когда, казалось, уже ничего не могло произойти.
Вертолет сильно тряхнуло и вдруг стремительно завращало вокруг вертикальной оси, потянуло в пике. Сопки, покрытые снегом, редкие деревья слились в сплошной круг.
В мгновение летчик понял все: оторвался хвост. Решил садиться на авторотации (есть такой способ — когда вращающийся под напором воздуха винт замедляет падение).
Успел передать по радио:
— Хвост улетел!..
Земля ответила, но Холодняк не слышал: наушники сорвало страшной перегрузкой, вдавившей тело в кресло. Она не давала пошевелить ни рукой, ни ногой.
Страха не было. Ручка управления, сектор газа, педали — вот все, что существовало для летчика в эти секунды. И еще земля, летевшая навстречу.
Ближе и ближе бешеный хоровод деревьев...
«Интересно, больно будет?» — подумал Виталий и до отказа двинул вперед рукоятку газа.
Взревел на полной мощности двигатель. Удар — вертолет плюхнулся в болото, завалившись на правый борт.
И тишина.