Тарзан неукротимый. Тарзан Грозный. Тарзан и Золотой лев - Эдгар Райс Берроуз

Постепенно, стараниями его великой скорби, явилось другое переживание, настолько реальное, настолько осязаемое, что показалось спутником, шагавшим рядом с ним. Это была Ненависть, и она принесла с собой некоторое успокоение и утешение, поскольку то была возвышающая душу ненависть, облагораживавшая его, как облагораживала бесчисленные тысячи людей до него, – ненависть к Германии и немцам. Конечно, она была сосредоточена на убийцах его подруги, но распространялась и на всех немцев, живых или мертвых. Когда мысль как следует проникла в сознание, он остановился и поднял лицо к Горо, луне, с воздетыми руками проклиная тех, кто совершил безобразное преступление в некогда мирном бунгало, оставшемся у него за спиной; он проклял тех, кто их породил, и их потомков, проклял весь их народ, принося про себя клятву сражаться с ними без устали, пока смерть не остановит его.

И почти сразу пришло ощущение умиротворения, ведь если только что его будущее казалось в лучшем случае пустым, то теперь оно полнилось возможностями, размышляя о которых он если и не становился счастливым, то хотя бы смог отвлечься от абсолютного горя, ибо ему предстояла огромная работа, которая займет все его время.

Тарзан содрал с себя не только внешние символы цивилизации – морально и умственно он вернулся в состояние дикого зверя, каким был взращен. Да ведь его цивилизованность все время была лишь маской, надетой ради той, которую он любил, потому что ему казалось, ей приятнее видеть его таким. На самом же деле он всегда питал к внешним признакам так называемой культуры глубокое презрение. Цивилизованность означала для Тарзана из племени обезьян урезание свободы во всех ее проявлениях: свободы действовать, свободы мыслить, свободы любить, свободы ненавидеть. К одежде он испытывал отвращение – неудобная, уродливая, ограничивающая свободу, она казалась ему некими гарантиями, ограждающими от той жизни, какую, как он видел, ведут бедняки в Лондоне и Париже. Одежда была воплощением того лицемерия, на котором держится цивилизация, ведь ее носители якобы стыдились того, что скрывает одежда, – человеческого тела, сотворенного по образу и подобию Божьему. Тарзан знал, как глупо и жалко выглядят в цивилизованной одежде низшие сословия, потому что видел несколько раз этих бедолаг, наряженных соответствующим образом, в бродячих цирках Европы, и еще он знал, как глупо и жалко выглядит в одежде человек, потому что все люди, каких он встречал в первые двадцать лет своей жизни, были, как и он сам, обнаженными дикарями. Человек-обезьяна искренне восхищался мускулистыми, пропорционально сложенными телами, будь то тело льва, антилопы или человека, и он никак не мог понять, как это одежда может считаться красивее чистой, упругой, здоровой кожи, а сюртук и брюки могут быть элегантнее изящных изгибов округлых мускулов, играющих под эластичной шкурой.

В цивилизации Тарзан нашел алчность, эгоизм и жестокость, далеко превосходившие те, что он успел узнать в родных диких джунглях, и, хотя цивилизация подарила ему подругу и нескольких друзей, которых он любил и которыми восхищался, он никогда не принимал цивилизованный мир так, как мы с вами, не знающие больше ничего или почти ничего; и вот теперь он решительно отбросил все это, испытав облегчение, и двинулся в джунгли, снова в одной лишь набедренной повязке и с оружием.

Охотничий нож его отца висел у него на левом бедре, лук и колчан со стрелами были заброшены за плечо; другое плечо обхватывала, проходя через грудь, смотанная кольцами длинная травяная веревка, без которой Тарзан ощущал бы себя таким же голым, как вы, если бы вдруг оказались посреди запруженной народом улицы в одном белье. Тяжелое боевое копье, которое он иногда носил в руке, сейчас болталось в кожаной петле на шее, переброшенное за спину, довершая таким образом его вооружение и его наряд. Не хватало лишь украшенного бриллиантами медальона с изображениями его матери и отца, который он носил не снимая, пока не подарил перед свадьбой Джейн Клейтон в знак своей глубочайшей преданности. После чего уже она носила его не снимая, однако же медальона не оказалось на ее теле, найденном им в ее комнате, так что теперь в его задачу входила не только месть, но и необходимость отыскать украденную драгоценность.

Ближе к полуночи Тарзан начал ощущать физическое напряжение после долгих часов пути и осознал, что запас прочности даже таких мышц, как у него, не безграничен. Его погоня за убийцами не отличалась какой-то чрезмерной быстротой, скорее, он двигался, подчиняясь внутренней установке обязательно стребовать с немцев больше, чем око за око, зуб за зуб, и фактор времени, хотя и принимался в расчет, мало что значил для него.

Внутренне, как и внешне, Тарзан вернулся в состояние дикого зверя, а в жизни зверей время, как измеряемый показатель хода бытия, не имеет смысла. Зверя интересует лишь сейчас, а поскольку сейчас происходит всегда и будет всегда, есть целая вечность, чтобы достичь желаемого. Человек-обезьяна, разумеется, несколько лучше сознавал налагаемые временем ограничения, однако, как и звери, двигался с вальяжной неспешностью, когда обстоятельства не требовали от него молниеносных действий.

Когда он решил посвятить свою жизнь мести, месть сделалась естественным для него состоянием и потому перестала быть срочной, по этой причине он и не торопился, преследуя врагов. А не отдыхал до сих пор только потому, что не ощущал усталости, поскольку его разум был поглощен скорбью и желанием мстить; впрочем, теперь он почувствовал, что устал, и поискал глазами какого-нибудь из древесных великанов, чьи ветви и раньше давали ему приют на ночь.

Теперь по небу стремительно проносились облака, время от времени скрывая яркий лик Горо, луны, и предупреждая человека-обезьяну о надвигающейся грозе. В недрах джунглей из-за этих облаков царила непроглядная тьма, которую можно было едва ли не пощупать, – тьма, показавшаяся бы нам с вами жуткой, поскольку сопровождалась шорохом листьев и треском ветвей, а еще моментами полной тишины, в которые даже самое незатейливое воображение успевало нарисовать затаившегося хищника, напружинившегося для смертоносного прыжка; впрочем, Тарзан двигался дальше, равнодушный ко всем этим страхам, хотя и неизменно настороженный. Вот он раскачался на ветке и забросил тело на нижний ярус леса, когда какое-то необъяснимое чувство предупредило, что прямо на его пути лежит в засаде Нума, еще раз он чуть отклонился в сторону, когда Буто-носорог устремился к нему по узкой, глубоко натоптанной тропе, потому что человек-обезьяна, готовый ринуться в бой по малейшему истинному поводу, избегал ненужных столкновений.

Когда он в конце концов забрался на дерево, которое искал, луну затянули плотные тучи, и вершины деревьев бешено закачались на все усиливавшемся ветру, заглушая шорохом листьев все остальные звуки джунглей. Тарзан поднимался все выше, к