Тарзан неукротимый. Тарзан Грозный. Тарзан и Золотой лев - Эдгар Райс Берроуз

Когда солнце снова засияло на второй день пути и жар Куду, изливаясь в полную силу на широкую равнину, согрел озябшее смуглое тело, Тарзан воспрянул духом; но все равно на юг, туда, где он надеялся снова напасть на след немцев, он двигался как угрюмый ворчливый зверь. Он находился теперь в Германской Восточной Африке, намереваясь обогнуть горы западнее Килиманджаро, на зазубренные пики которых он точно не собирался карабкаться, а затем повернуть на восток вдоль южной их оконечности, в сторону железной дороги на Танга, поскольку, исходя из своего опыта жизни среди людей, рассудил, что как раз к этой железной дороге и будут, вероятнее всего, продвигаться немецкие войска.

Спустя два дня, где-то под южными склонами Килиманджаро, он услышал грохот пушек далеко на востоке. День стоял тусклый и пасмурный, и теперь, когда он проходил через узкое ущелье, несколько крупных капель дождя упали на его обнаженные плечи. Тарзан мотнул головой, ворчаньем выражая свое неодобрение, затем огляделся в поисках укрытия, потому что с него было уже довольно холода и сырости. Ему хотелось поспешить в ту сторону, откуда доносился грохот канонады, потому что он знал, что там немцы должны драться с англичанами. На миг его грудь наполнилась гордостью при мысли, что он англичанин, но затем он снова яростно замотал головой.

– Нет! – буркнул он. – Тарзан из племени обезьян не англичанин, потому что англичане люди, а Тарзан – тармангани.

Однако, несмотря на свою скорбь и угрюмую ненависть к человечеству в целом, он не мог скрыть, как потеплело на душе при мысли, что именно англичане сражаются с немцами. Он жалел только, что англичане люди, а не «огромные белые обезьяны», каковой он снова начал считать себя.

«Завтра, – подумал он, – я вернусь этим же путем и найду немцев», – после чего сосредоточился на неотложной задаче по поиску какого-нибудь укрытия от бури. Тут он заметил вдалеке низкий и узкий лаз в основании скалы в северной стене ущелья, похожий на вход в пещеру. Взяв в руку нож, он с опаской приблизился к этому месту, ведь, если там пещера, несомненно, в ней устроил логово какой-нибудь зверь. Перед входом валялось много каменных обломков разных размеров, таких же, как и вдоль всего основания скалы, и у Тарзана мелькнула мысль, что, если пещера окажется свободной, он заложит вход, чтобы наверняка обеспечить себе спокойный и безопасный отдых на всю ночь. Пусть гроза беснуется снаружи, Тарзан останется в пещере, в сухости и уюте, пока она не прекратится. Тоненький холодный ручеек вытекал из зева пещеры.

Подойдя к пещере поближе, Тарзан опустился на колени и обнюхал землю. Низкий рык вырвался у него из груди, и верхняя губа задралась, обнажая боевые клыки.

– Нума! – пробурчал он, однако не стал останавливаться.

Нумы, может быть, нет дома – как раз это и надо выяснить. Зев пещеры был такой низкий, что человеку-обезьяне пришлось встать на четвереньки, прежде чем просунуть голову в отверстие, но для начала он обернулся, осмотрелся по сторонам, прислушался и принюхался – со спины его никто не захватит врасплох.

Заглянув в пещеру, он тут же обнаружил узкий тоннель, дальний конец которого был залит дневным светом. Внутри тоннеля оказалось не настолько темно, чтобы человек-обезьяна не понял сразу, что в данный момент тут никого нет. Осторожно продвигаясь вперед, он пополз к дальнему концу, в полной мере сознавая, что будет, если Нума вдруг внезапно появится в тоннеле впереди, однако Нума не появился, и человек-обезьяна преодолел весь проход, добравшись до места, где можно было встать в полный рост, и оказавшись в горной расщелине, где его со всех сторон обступили почти неприступные каменные стены; тоннель, начинавшийся в ущелье, проходил сквозь толщу породы, коридором соединяя внешний мир с просторным карманом или же лощиной, полностью обнесенной отвесными скалами. Если не считать этого узкого лаза из ущелья, не было другого входа в лощину, достигавшую сотни футов в длину, пятидесяти – в ширину и казавшуюся выбитой в скальной породе водой, стекавшей сюда долгими веками. Тоненькая струйка воды с вековечной снежной шапки Килиманджаро и сейчас сочилась через кромку каменной стены в самой верхней точке лощины, образовывая небольшое озерцо под скалой, из которого прямо в тоннель, приведший его сюда из ущелья, струился ручей. Почти в самом центре лощины возвышалось дерево с пышной кроной, а среди камней на дне тут и там торчали клочки жесткой травы.

Кости множества крупных животных были разбросаны вокруг, и среди них – несколько человеческих черепов. Тарзан изумленно поднял брови.

– Людоед, – пробормотал он, – и, судя по костям, он довольно долго обитает здесь. Сегодня ночью Тарзан займет логово людоеда, а Нума пусть себе рычит и ворчит снаружи.

Человек-обезьяна зашел в лощину довольно далеко, изучая все вокруг, и теперь стоял рядом с деревом, радуясь, что тоннель привел его в сухое и тихое убежище для ночевки; он развернулся, чтобы вернуться ко входу и заложить его камнями от Нумы, однако в этот момент какой-то звук достиг его чутких ушей, и он окаменел, словно статуя, не сводя глаз со входа в тоннель. Спустя миг в отверстии показалась голова громадного льва с роскошной темной гривой. Желтые с прозеленью глаза сверкнули, круглые, немигающие, впиваясь во вторгшегося в его логово тармангани, глухое ворчанье вырвалось из широкой груди, пасть оскалилась, выставляя напоказ мощные клыки.

– Брат твой Данго! – выругался Тарзан, рассердившись, что возвращение льва пришлось так некстати и нарушило его планы на спокойный ночной отдых. – Я – Тарзан из племени обезьян, повелитель джунглей. И сегодня я сплю здесь – убирайся!

Но Нума и не подумал уходить. Вместо того он злобно заворчал и сделал несколько шагов в сторону Тарзана. Человек-обезьяна схватил камень и швырнул прямо в оскаленную морду. Со львами никогда не знаешь, чем все обернется. И этот вполне мог бы поджать хвост и удрать при первом же намеке на нападение – Тарзан в свое время не единожды прогонял львов таким способом, – однако он не удрал. Снаряд угодил Нуме прямо в нос – самое уязвимое место на кошачьем теле – и, вместо того чтобы обратить его в бегство, превратил в сгусток клокочущей ярости, жаждущий крови.

Хвост встал торчком, прямой и жесткий, и лев, издав несколько устрашающих рыков, ринулся на тармангани со скоростью курьерского поезда. Тарзан как раз вовремя подскочил к дереву и взлетел по ветвям, после чего присел там на корточки, осыпая оскорблениями царя зверей, пока Нума метался под ним кругами, ворча и стеная от гнева.

А дождь между тем разошелся не на шутку, к негодованию и огорчению Тарзана. Он был очень сердит, однако лишь крайняя необходимость заставила бы его вступить