Кафешка Поттера - v1kker

В этот раз она была другой.

Колокольчик звякнул в одиннадцать пятнадцать. Гарри поднял глаза. Наташа стояла у двери. Тёмные круги под глазами, волосы заплетены неаккуратно. На правой щеке след чего-то, может, тонкого крема.

— Гарри.

— Наташа.

— Я ненадолго.

— Это пять минут или два часа?

Она замешкалась.

— Не знаю.

— Сядь.

Она села. За стол у окна — её любимый, тот, на котором она когда-то сидела с Клинтом и со Стивом. Сейчас она сидела одна. Клинт исчез. Никто не знал, где он, но все знали, что он не вернётся, пока не отомстит. Кому, за что — было неясно.

— Что у тебя сейчас? — спросил Гарри.

— Окойе.

— И?

— Налёт на её базу в Ваканде. Не атака. Просто… мальчики. Мародёры. Шесть из выживших, с оружием. Окойя положила их за минуту — это её специальность. Но один успел крикнуть, что она «вдова короны», и Окойя после этого вышла из комнаты и просидела в туалете полтора часа.

— Ты с ней была?

— На звонке. Полтора часа. Молча.

— Это правильно.

— Я ничего не сделала.

— Ты с ней была. Это всё, что нужно.

Наташа посмотрела на него. Глаза у неё были как у людей, которые научились никогда не плакать, потому что это профессионально невыгодно. Гарри видел такие у Игоря, у себя в зеркале, иногда у Стива.

— Гарри.

— Да?

— Что мне сделать?

— Что считаешь нужным.

— Я хочу, чтобы кто-нибудь принял за меня одно решение. Любое. Кофе, чай, обед, цвет шнурков. Что угодно. Я почти год решаю всё. Каждое утро. Каждый звонок. У меня заканчиваются силы.

Гарри положил тряпку. Пошёл к плите. Достал кастрюлю.

* * *

Через двадцать минут перед Наташей стояла миска.

Борщ. Красный, густой, со сметаной, с укропом, с куском чёрного хлеба сбоку.

Наташа посмотрела на миску. Очень долго.

— Это…

— Борщ.

— Я помню. Русский суп. Нас в Красной Комнате таким же кормили. Раз в неделю. По четвергам. Я в семь лет ела этот борщ. Тот же самый. Я его узнаю по запаху.

Гарри кивнул.

— Это Игорь варил. Один раз показал мне «секретный борщ разведки», и я с тех пор варю по памяти.

— Игорь.

— Мой опекун.

— Повезло тебе…с ним.

Она взяла ложку. Очень осторожно. Сделала глоток.

Сидела минуту. Не двигалась.

— Это другой борщ.

— Тот же.

— Нет. Он сделан с заботой. Тот в Красной Комнате — без. Тот же продукт, та же кастрюля — но другой человек его варил. Я вижу разницу.

Гарри посмотрел на неё.

— Нужно варить с заботой. Это и есть весь секрет.

Наташа доела миску. Хлеб. Сидела долго. К часу выпила чай. К двум встала.

— Сколько с меня.

— Улыбка на лице. И два доллара. За борщ.

Она положила двадцать. Сдачу не взяла.

* * *

Через четырнадцать месяцев после щёлчка пришла валькирия.

Гарри сначала не понял, кто это. Высокая женщина в потёртом плаще, тёмная кожа, шрам через бровь. На стойке оставила запах моря и металла.

— Бариста.

— Доброе утро.

— Меня зовут Бруннгильда. Не уверена, что у нас есть общие знакомые.

— У нас есть.

— Откуда вы..?

— Вы пахнете Асгардом. Тор сидел шесть лет на табурете у стойки. Я этот запах запомнил.

Валькирия моргнула. Усмехнулась.

— Тор сейчас не сидит. Тор лежит. В Норвегии. Правлю теперь я.

— Что значит «правишь».

— Он король Асгарда, который теперь не Асгард, а посёлок на двадцать тысяч человек в Тёнсберге. Тор пьёт. Я правлю.

— Он жив.

— Жив. Не уверена с остальным.

— Это уже немало.

Она заказала эль. Гарри сказал, что эля нет, и она спросила, есть ли что покрепче. Гарри предложил медовый чай с гвоздикой. Она согласилась — «как первая концессия в моей жизни».

Они говорили час. Валькирия рассказывала про асгардских беженцев: как они учатся ловить рыбу, как они учатся жаловаться на дождь, как один маленький Эйнар нашёл в лесу гриб и сварил суп, и теперь все дети у него учатся.

— Тор может прийти? — спросил Гарри.

— Не сейчас. Может, через год. У него внутри сейчас лежит что-то очень тяжёлое, и он не готов поднимать.

— Передай ему.

— Что?

— Что чашка на полке стоит. Если он захочет — может прийти просто посидеть. Без слов. Без выпивки. Я не задам вопросов.

Валькирия посмотрела на Гарри долго.

— Передам.

— И ещё.

— Что?

— Если тебе самой тяжело от того, что ты «правишь» — приходи. Я не помогу тебе править. Но я могу налить чая.

Бруннгильда моргнула.

— Я приду.

Она встала. Положила на стойку маленький камень — гладкий, голубой, с рунической царапиной. Гарри взял.

— Это что?

— На счастье. У нас такое дарят, когда уходят. Это значит «я тебя помню».

Колокольчик звякнул.

* * *

Прошло восемнадцать месяцев.

Гарри сидел в подсобке. Хедвиг на жёрдочке.

— Полтора года.

Хедвиг моргнула.

— Стив сидит. Наташа ест борщ — раз в две недели приходит, на четверг. Валькирия будет приходить. Маргарет каждую среду с сушёными мышами для тебя. Парень с круассаном со дня щёлчка тоже стал заходить — два месяца как. Зовут Майкл. Он работает в библиотеке, и у него умерла жена. Ничего не рассказывает, ест круассан, пьёт чай. Это всё пока, но это — что-то.

Хедвиг ухнула.

— Один человек говорил: «Тёмные годы не лечатся словами. Они лечатся повторением. Каждое утро открывай. Каждое утро вари. Каждое утро вытирай стол. Через год — заметишь. Через два — почувствуешь». Игорь это говорил, когда мне было семнадцать и я хотел всё бросить. Я не бросил. Я открываю каждое утро.

Тишина.

Чашка Игоря — простая железная, с большой ручкой, без узора — стояла на верхней полке. Его любимая чашка.

Рядом — двадцать восемь пустых мест и одна жестяная коробка с олимпийским мишкой.

На бусти история завершена. Кому интересно — Ссылка в профиле

На бусти история завершена. Кому интересно — Ссылка в профиле

На третий год после щёлчка Бруклин научился жить.

Это получилось не сразу. Первые полтора года город болел — тихо, по-английски, без жалоб. Люди ходили на работу, и работа была наполовину пустая, и они притворялись, что заполняют её собой за двоих. Магазины открывались в восемь, как всегда, только на витринах больше не выкладывали свежий хлеб — пекли по предзаказу, потому что хлеб гнил вдвое быстрее, чем уходил. Жёлтые ленты на фасадах сначала висели на каждом втором доме, потом на каждом четвёртом, потом на одном. К концу второго года ленты убирали тихо, по ночам, без