Кафешка Поттера - v1kker

— Я знаю.

— Я думал — он мне яд налил. Или какое-то снадобье. Я понюхал, прежде чем пить.

— И?

— Это был кофе. Просто кофе. Я не помню, чтобы Локи мне когда-нибудь варил кофе.

— Это первый и единственный раз был.

— Это ты ему сказал.

— Это я ему предложил. Сказать брату через утренний кофе то, что он не успевает сказать словами.

Тор закрыл глаза. Очень долго. Когда открыл — в них стояла вода, но не текла. Тор уже четыре года держал воду в глазах. Он научился.

— Я успел его обнять перед смертью.

— Я знаю.

— Я держал его за плечо. Он умер у меня на руках. Я ничего не сделал.

— Ты был там. Это всё, что нужно.

— Этого не достаточно.

— Этого никогда не достаточно, Тор. Поэтому это и есть всё, что нужно.

Тор пил чай. Гарри протирал стакан. За окном Брунхильда стояла, как часовой, и на её плечо иногда падали капли с навеса, и она их не сметала.

* * *

— Бариста.

— Да?

— Чашка моя на полке.

— На полке.

— Вижу ее, да.

— Я её мыл каждое утро. Раньше — каждую неделю. После щёлчка — каждый день. Она в форме. Жди когда понадобится.

— Я не знаю, когда я буду готов её взять.

— Это не я решаю. И не ты. Это решает что-то третье. Когда придёт время.

— А пока?

— Пока — приходи и сиди. Хоть раз в неделю. Хоть раз в месяц. Просто чтобы знать, что место есть.

Тор сидел ещё двадцать минут. Допил чай. Поставил кружку. Поднял на Гарри глаза.

— Бариста.

— Да?

— Скажи Локи. Если ты с ним где-нибудь говоришь. У тебя там, в подсобке, я не знаю. Скажи ему, что я понял. Про кофе. Я понял.

Гарри посмотрел на Тора. Ни с кем он поговорить не мог. Тор это знал.

— Я ему скажу.

— Спасибо.

Тор встал. Достал из кармана монету — старую, асгардскую, с гравировкой, которую человеческий глаз не мог проследить. Положил на стойку.

Посмотрел на Гарри. Слезы стояли у него на щеках. Тихонько кивнул и пошел к выходу.

Продолжение следует…

На бусти история завершена. Кому интересно — Ссылка в профиле

На бусти история завершена. Кому интересно — Ссылка в профиле

На пятый год после щёлчка пришёл Тони.

Это был обычный субботний апрель — солнечный, тихий, прохладный, такой, какой Гарри любил, потому что в субботу утром Бруклин просыпался поздно, и кафе можно было открыть в восемь, и до десяти иметь его в полном своём распоряжении. Цена на доске — «Эспрессо — 3.75». Гарри написал её в январе.

Обереги в стене кафе гудели тише обычного — это был не плохой знак, скорее обратный, как затишье перед чем-то очень большим, но не страшным, а просто неизбежным. Гарри утром заварил себе кашу — на воде, как Игорь, без молока, с маленьким куском масла поверх — и съел её всю, что делал редко. Игорь говорил: «Перед важным днём — каша. Чтобы желудок занял своё место». Гарри занял желудок.

В девять сорок колокольчик звякнул.

Тони вошёл первым. Он был в куртке, которую Гарри никогда раньше на нём не видел — мягкой, тёмно-синей, гражданской, такой, какую носят отцы, когда едут с детьми на рынок. Под ней был свитер — кашемир, серый, не идеально выглаженный. Брюки джинсовые. Ботинки повседневные. Лицо у Тони было… отдохнувшее. Это было первый раз за пятнадцать лет, что Гарри видел Тони отдохнувшим, и от этого было одновременно тепло и очень больно.

За Тони вошла Морган.

Ей было четыре с половиной года. На ней был красный, с маленькими белыми звёздами комбинезон, который Тони ей сшил сам, на швейной машинке, в их хижине у озера. Морган знала, что папа сшил, и носила этот комбинезон везде, где разрешали. Волосы у неё были тёмные, такие же, как у Тони, только мягче. Глаза — Пеппер, голубовато-зелёные, как у того, кто всю жизнь следит за всеми и всех помнит.

Морган обвела кафе глазами. Серьёзно. Потом увидела стойку. Потом — Гарри.

— Привет.

— Привет, — ответил Гарри.

— Ты бариста?

— Я бариста.

— Папа говорит, ты лучше всех делаешь шоколад.

Тони, у двери, тихо сказал: «Я не совсем так сказал».

— Папа сказал «один из лучших», — поправилась Морган. — Но я думаю, что лучше всех.

— Спасибо, Морган.

Она моргнула.

— Ты знаешь, как меня зовут?

— Я слышал про тебя. Папа рассказывал.

— Когда?

— Давно.

— До меня?

— До тебя — ничего. После тебя — много.

Морган кивнула. Это её устроило. Она подошла к стойке, посмотрела на табурет — он был ей по подмышку — и решительно начала на него взбираться. Гарри сделал маленький шаг к ней, чтобы помочь, и Морган сказала: «Я сама», и он отступил. Она забралась. Села. Положила руки на стойку. Стойка была ей по горло.

— Шоколад, пожалуйста, — сказала она. — С зефиром.

— Сколько зефира.

Морган посмотрела на отца. Тони сложил руки.

— Один.

— Три, — сказала Морган.

— Два, — сказал Тони.

— Два, — повторила Морган Гарри, как переводчик с языка четырёхлеток на язык бариста.

— Два, — подтвердил Гарри. — Договорились.

* * *

Гарри варил какао. Тони сидел у окна, не у стойки — он Морган оставил у стойки, чтобы у Морган было ощущение, что она пьёт какао одна, как взрослая. Гарри это понял и оценил. Тони смотрел на дочь со своего места и улыбался так, как улыбаются люди, у которых много чего было, но самое важное случилось вот сейчас.

Морган болтала с Гарри.

— У тебя сова в подсобке?

— У меня сова в подсобке.

— Как зовут?

— Хедвиг.

— Можно посмотреть?

— Можно. Когда мама приедет.

— Мама не приедет.

— Когда приедет следующий раз.

— Хорошо. — Морган подумала. — А кто это в углу?

— Это профессор Макгонагалл.

— Профессор чего?

— Магических существ.

— Ой.

Морган посмотрела на Макгонагалл. Макгонагалл подняла глаза от спиц.

— Доброе утро, мисс Старк.

— Доброе утро, — серьёзно ответила Морган.

— Вы любите магических существ?

— Я люблю собак.

— Это начало.

— У меня есть собака. Она дома.

— Как зовут?

— Вирджил.

— Хорошее имя.

— Это в честь дедушки.

— Это…интересный выбор.

Морган кивнула. Это её устроило окончательно. Она вернулась к стойке, где Гарри как раз поставил перед ней маленькую белую чашку. В чашке было светло-коричневое какао с двумя зефиринками — одна побольше, одна поменьше, потому что Морган любила, когда они не одинаковые.

Морган сделала первый глоток. Поставила чашку.

— Это хорошо, — сказала она.

— Спасибо.

— Папа был прав.

Гарри