Наша кровь - Хесус Лара

— Нет,— ответил Туми.— Мы только видимся на работе.

— Странно, почему он обратился именно к тебе,— и, видя, что Туми молчит, добавил: — Ну, ладно, лишь бы все обошлось благополучно.

Туми бегом возвратился на стройку и всю ночь не сомкнул глаз; он обходил все уголки и удивлялся, зачем стеречь эти пустые темные комнаты, где не было ничего, кроме помостов и мешков с известью. Склад строительных материалов, надежно запертый тяжелым замком, находился во дворике, и проникнуть туда с улицы незамеченным было невозможно. Туми не слышал и не видел ничего подозрительного. Ночь прошла так спокойно, что к утру Туми, побежденный сном, устроился на корточках в уголке и задремал. Впрочем, это длилось недолго, он быстро вскочил и снова стал прохаживаться по пустым залам. Наступило тихое утро, солнце улыбалось, обещая хороший день. Туми поспешил в Каракоту подкрепиться и, довольный, приступил к работе. Но к полудню разнесся слух, будто из склада украдены какие-то материалы. Приняв это за шутку, Туми только посмеялся. Но слух продолжал распространяться, и даже называли украденный предмет, хотя на этот счет не было единого мнения: одни уверяли, будто пропал рукомойник, другие — унитаз, третьи — ванна. Наконец в двенадцать часов, к обеденному перерыву, стало точно известно: пропал унитаз. Нельзя описать удивления Туми, когда два полицейских, не дав ему даже смыть известь с рук и лица, поволокли его в жандармерию. Туми почувствовал себя таким несчастным, как никогда. Ведь он так старательно избегал полиции, но, как видно, она гналась за ним с не меньшим упорством, чем бандиты с большой дороги за путниками.

Побои, которые он претерпел в отделении сельской полиции, показались лаской в сравнении с тем, что выпало на его долю при новом аресте. Здесь, правда, его кормили, но потом били так долго и жестоко, что у него поднималась неудержимая рвота. После побоев начинался допрос. Туми с отчаянием цеплялся за правду. Как признаться в краже, если он ее не совершал? На четвертый день вместе с едой беднягу вырвало кровью. Тогда на два дня его оставили в покое, заперли в застенке, где он не мог ни встать, чтобы расправить ноющее тело, ни лечь, вытянув ноги, до такой степени мала была камера. В ночь на шестой день после ареста Туми повели в комнату, заставленную диковинными аппаратами с огромной электрической лампой, ослеплявшей, как солнце. Его усадили против этого солнца и начали в обычном угрожающем тоне:

— Коли не запоешь, познакомим тебя с «машинкой».

— Я с первого дня,— твердо проговорил Туми,— сказал вам всю правду, сеньор.

— Нет, не сказал. Может, ты и не сам украл, но, во всяком случае, помог вору.

— Если вы так думаете, сеньор, можете меня убить,— ответил Туми решительно.

Тут палач взял в руки тонкую желтую проволоку и ловко намотал ее вокруг указательного пальца на правой руке Туми, затем проделал то же самое с левой рукой. Щелкнул выключатель, все тело Туми свела ужасная судорога, и несчастный тут же потерял сознание. Когда он пришел в себя, то долго не мог понять, что находится в одиночной камере, в полном мраке.

На другое утро допрос возобновился; убедившись, что ничего путного от него не добьешься, его отпустили.

Туми с разбитым телом и головой, гудевшей, как улей, добрел до хижины и объявил о своем решении не возвращаться на работу. Не слушая доводов Мануну и его жены, он взял деньги, которые они ему достали, и навсегда покинул город.

По деревне молниеносно разнеслась весть о возвращении Туми в родные места. Все его любили, ведь не часто встречается такой добрый, справедливый и услужливый человек, как он. Вся деревня сочувствовала Туми, когда на него свалились одна за другой столько бед. Соседи по мере сил и возможностей помогали его семье. И теперь, услышав добрую весть, земляки готовились прийти к нему в гости с наилучшими пожеланиями. До сих пор Туми наведывался домой лишь на день-два, и тут уж было не до встречи с друзьями.

В таких случаях, как этот, нельзя было ограничиться одними поздравлениями, сердечными словами и пожеланиями счастья. По старым обычаям, укоренившимся в деревне, неприлично являться в дом новоприбывшего с пустыми руками, без даров в виде вкусного блюда и кувшинчика чичи. Дары свидетельствовали об уважении к хозяевам, главное заключалось в умении их поднести.

И вот на следующий день после возвращения Туми в хижине появился Хасу с женой Сипикой. Сипика передала в руки Туми — как и полагалось по всем правилам — огромное глиняное блюдо с жареной курицей, яйцами и изрядным количеством картофеля. Хасу вручил хозяину круглый кувшин с чичей. Гости еще не успели отведать принесенных даров, как вошли Пасту и Эванча, родственники Фортуны, с кувшинами чичи и миской жаркого. Вслед за ними появились другие супружеские пары, все с подношениями. Напоследок в дверях показались Хабилу и Катира, об их приходе возвещал дразнящий аромат жареного ягненка; жена с трудом несла большую глиняную миску, поддерживая ее обеими руками на бедре, а Хабилу сгибался под тяжестью огромного бурдюка с чичей. Заметим мимоходом, что Хабилу и Катира были крестниками Туми и Фортуны.

Навес едва вмещал всех гостей. Женщины сели на хорошо утоптанный земляной пол, а мужчины примостились на корточках у стенки. Фортуне предстояла нелегкая задача позаботиться о том, чтобы каждый получил свою долю из вкусной и разнообразной снеди. Старшие дети, Микита и Хуанчо, ловко и проворно передавали гостям глиняные чашки — сперва старикам, потом молодым.

Вначале беседа велась чинно, как и подобает в доме почтенных хозяев. Говорили об урожае, о пахоте, о событиях деревенской жизни. Сын Сату похитил дочь вдовы матушки Пресенты. Сын дяди Микулы бесследно исчез ночью, после того как отец задал ему хорошую порку. Корова дяди Фирме отелилась красавцем теленком.

Однако после первых кружек чичи все заметно оживились, разговор стал веселее и непринужденнее. Посыпались шутки, раздался смех. Поддевали и отсутствующих и друг друга; лукавые, озорные рассказы вызывали то и дело взрывы хохота. Никому и в голову не приходило вспоминать генерала Кастильехо или недавние горести Туми. Гости собрались вовсе не затем, чтобы вздыхать над прошлыми бедами,— друзьям хотелось отметить возвращение доброго товарища.

Оживление росло по мере того, как опорожнялись кружки. Кто-то вспомнил, что прихватил с собой чаранго, у другого была припрятана за поясом флейта. Вскоре составился целый оркестр,