Брунгильда, или Образ без прикрас - Герберт Уэллс

И она осознала, что он даже не понял, куда она метила острием.

— А что, если бы я вдруг начала находить недостатки в тебе?

Он пропустил это мимо ушей.

— Как можно найти совершенство, если не умеешь находить недостатки?

Она несколько мгновений обдумывала его реплику. Слова эти будто залетели в их разговор из какого-то другого диалога.

И Брунгильда просто уставилась на мужа. Когда он понял, что ей больше нечего сказать, он уставился в ответ, колеблясь между встречным вопросом и удивлением.

— Некоторые вещи так трудно проговаривать, — извинилась она наконец. Она чувствовала себя очень глупой.

— Может, я порой бываю риторичен, — попробовал он. — Но в целом ты находишь, дорогая, мой ум излишне критичным? Ты это хотела сказать?

Это было вовсе не то, что она хотела сказать. Но она почувствовала, что никогда не вернется к тому первоначальному намерению, и потому ухватилась за эту соломинку:

— Дорогой, я так мало знаю. Ты много о чем молчишь со мной — вероятно, потому что думаешь, что мне и так все известно. Ты не представляешь, сколько в мире отсталых людей, вроде меня. Поэтому ты и кажешься осуждающим. Иногда — осуждающим, как бы это сказать… на ровном месте. Просто такой судья. Но если бы я лучше понимала твои стандарты, я бы знала, почему ты на стольких людей смотришь свысока.

— А я, по-твоему, слишком на многих смотрю свысока?

— Ты имеешь право смотреть на них свысока.

Он оглядел ее прекрасную позу — торжество нагой вопросительности. Выглядело все почти так, будто она подхватила его оружие — иронию — и обратила против него же. Но в ее глазах не было ничего, кроме восприимчивой простоты.

— Ну разве нет у тебя такого права? — изрекла она очень просто и серьезно.

— Разве его нет у нас с тобой?

Она отстранилась.

— Нет, я… так, пустое место.

Ему показалось, будто между ними упал, громко звякнув, металлический прут. Он отвернулся от нее и уставился через озеро туда, где маленький городок нежился на острове.

— Полагаю, я нелеп, — сказал он, и на все его существо набежала тень, отрезая доступ к солнцу. В его голосе проступила легкая обида. — Полагаю, нелепо жаловаться на сам привычный уклад вещей: на ограниченность мира, на компромиссы, на то, что всякая самодостаточность опустошает. Но за презрением, как правило, стоит стремление. Отказ от второго сорта… Неужто я всего лишь злоязычен? Может быть. Я думал, ты лучше меня понимаешь, Брун. Но, может, я сам себя не понимаю… Стремление во мне сидит, оно всегда рядом — и притом никуда особо не стремится…

Он замолчал. Она безмолвствовала. Ее могло бы и не быть тут. Тогда он отвернулся от озера и посмотрел на нее. Выражение ее лица было серьезным, губы беззвучно повторяли последние слова. Она заучивала их наизусть, записывала их для последующего изучения, уходила с ними в себя, чтобы грызть их в тишине.

И он тотчас понял: едва ли она их толком усваивает.

Тогда-то впервые мистера Роуленда Дворкица осенило: в прекрасной Брунгильде было нечто туповатое; ей недоставало особого качества, необходимого, чтобы его понимать. Она не вполне умела воспринимать такие вещи. Она связывала одно его слово с другим — и вела простой учет для своеобразной внутренней справочной книги.

Он не хотел, чтобы она запоминала; он хотел, чтобы она сочувствовала и принимала. И шла дальше. Он был слишком неосторожен с ней, слишком щедро открывался ей. От нее тоже — от ее буквальной серьезности, ее дотошной пытливости — он должен беречь свою душу. И таким образом его второй великий поток самоизлияния повернул вспять. Он снова начал отступать в одиночество внутреннего «я», в отвлечения работы и событий.

Что, однако, не мешало им быть вполне счастливыми влюбленными на протяжении всего медового месяца. Он был прекрасным спутником теперь, когда самораскрытие пошло на убыль. Он все меньше говорил о внутреннем смысле любви, и взаимная критика наконец объявила перемирие. Его ирония и комментарии к современным нравам поубавились. А вот думы Брунгильды оставались столь же глубокими и неисповедимыми, как озера ее темных глаз. Они были столь же бесформенны — даже для нее самой, — как загадочный мусор, что лежал на дне затененного пруда. Не сразу она осознала, что и по отношению к ней Роуленд занял однозначно самооборонительную, сдобренную иронией позицию — поставив тем самым крест на ее прекрасной мечте о безграничной взаимной откровенности.

§ 2

Итак, в этой третьей вышеописанной экспедиции мистера Роуленда Дворкица на поиски собственного тайного «я» Брунгильде не нашлось места. Более того, одного лишь ее присутствия оказалось достаточно, чтобы вовсе свернуть предприятие.

Он попытался прорвать сонм барьеров и явить подлинное «я» своему другу Мэнсбриджу — Мэнсбридж никогда по-настоящему не отвечал на его письма. Он попытался снова и показал скрытое «я» Брунгильде, и она его предала — по крайней мере, чувства его усмотрели здесь предательство, — начав критиковать и любопытствовать, а с чего вдруг это его «я» так прочно укоренилось в нем. Пред немыми вопросами в ее глазах он отступил; она заставила его сомневаться даже в себе самом. И теперь, как великий свет, прорвавшийся к нему, пришло осознание, что настало время совлечь с себя всю иронию и неверие. Скорлупа отрицания пошла трещинами от напора тех фотографов, и он должен либо выйти наружу по доброй воле, либо навсегда остаться посмешищем.

Он намеревался высвободить новое, более сокровенное «я» — предъявить не какому-то одному человеку, а неопределенной массе публики; он собирался просить понимания у незнакомцев. Ошибка до сих пор крылась в том, что он обращался к отдельным личностям как к зеркалам, способным отразить и явить ему то «я». Что ж, пришла пора идти в народ.

Бóльшая часть размышлений мистера Роуленда Дворкица о своем окончательном «я» проходила в том мае в садах Королевского ботанического общества в Риджентс-парке. В те дни внутренний периметр парка был еще закрыт для посторонних — то приятное, но довольно неупорядоченное скопище оранжерей, кустарников, цветников и декоративных водоемов, пролегшее будто бы где-то за сотни миль от Лондона, в полной изоляции от шума и смога города. Впору было почувствовать себя гостем в загородной усадьбе! Очень мирно и восхитительно для всякого, кто состоял в этом обществе.

Какую-то часть своих размышлений он проводил в кабинете или в постели по ночам. Он был также членом Зоологического общества, но туда он ходил реже из-за удаленности от его дома на Глостер-плейс; к тому же для человека в поисках подлинного «я» зоопарк был