Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

воздействия, но, движимая высокомерным самомнением и подгоняемая чувством собственной важности, скорее всего, вторглась бы во все сферы общественной жизни. А уж менее всего я ожидал добра от турецкого правительства. Но что мне оставалось делать? Никаких других средств у меня не было. Под влиянием вышеописанных взглядов до этого момента я старался держаться как можно дальше от политического руководства страны. Но теперь все средства предосторожности были исчерпаны. Я ясно видел, каким опасностям подвергаю себя в случае продолжения своей деятельности.

Я решил обратиться к местному паше. Прежде чем предпринять этот шаг, я навел справки относительно свойств его характера. Он был подлинным представителем турецкой системы управления. Его звали Музафер-бей. Сначала он был черкесским рабом, затем янычаром и, медленно поднимаясь по иерархической лестнице, наконец был назначен пашой Буды, что являлось крайне ответственным постом, так как этот город находился на тогдашней границе между Австрией и Портой¹⁸. Он считался хорошим воином, еще в юные годы доказавшим свои таланты в военном деле; с тех пор он многое повидал, но каждое порученное ему дело выполнял с честью и снискивал похвалу. Он был вынослив и неприхотлив, он не поощрял собственные страсти, но и не уклонялся от жестокости и проявлял столь же малую снисходительность к подчиненным, как и к самому себе. Однако своим нынешним положением он был обязан скорее своему искусству придворного, чем военным заслугам. Более всего он заботился о том, чтобы составить о себе хорошее мнение у вышестоящих лиц и пользоваться расположением тех, кто занимал равное с ним положение; мнение же подчиненных его не интересовало вовсе. Не сдерживаемый ни принципами, ни гордостью, он действовал довольно ловко и всегда добивался успеха в борьбе с противниками. Его привычки определили черты его лица и манеру речи. Со всеми, за исключением своих подчиненных и бедняков, он разговаривал с улыбкой, маслянистым и сладкоречивым голосом, льстиво и вкрадчиво. Если же он прибегал к другой манере поведения, то цели его все равно оставались теми же, и это лишь означало, что он пытается добиться того же самого другими средствами. Он всегда руководствовался лишь собственными интересами и полагал, что может пользоваться своими рабами и подчиненными для проявления своего высокомерия; он был лишен каких-либо привязанностей, которые могли бы повлиять на его наклонности; он был чужд каких-либо страстей, если не считать самодовольства, которое он испытывал, когда ему удавалось кого-нибудь перехитрить, и низменного корыстолюбия.

Эта характеристика лица, с которым предстояло иметь дело, была малообнадеживающей, но выбора у меня не было. Я отправил человека, чтобы тот засвидетельствовал мое желание переговорить с ним, или, точнее, говоря на восточный манер, чтобы он узнал, когда паше будет угодно получить от меня дар, который я прошу его принять. Он назначил утро следующего дня. Я приготовил подарок такого свойства, чтобы он мог расположить пашу в мою пользу, не указывая при этом на неограниченное богатство дарителя. Он состоял из шелков и муслинов, а также небольшого блюда изысканной работы. Мой дар был внесен двумя моими слугами. Нас провели в личные апартаменты паши, где кроме него находились еще двое или трое человек. Все они принялись изучать мой дар, и, хотя никто из них не снизошел до того, чтобы выразить свое одобрение, я тем не менее понял, что паша доволен им. По завершении этой церемонии Музафер распорядился, чтобы меня отвели в другой зал, и, после того как все вышли, мы остались с ним наедине.

Пока паша рассматривал подарок, я воспользовался случаем, чтобы разглядеть его. На вид ему было лет шестьдесят, на смуглом лице с грубыми неправильными чертами выделялись невероятных размеров усы. Его приземистая, лишенная изящества и привлекательности фигура была костистой и мускулистой. Я был удивлен, что такой человек мог быть когда-то блистательным воином, а затем сумел подняться до высочайшего положения в государстве. Судя по его виду, он, скорее, годился на то, чтобы изображать Порок¹⁹, чем управлять целым народом. Он сел, оперся на локоть, искоса посмотрел на меня и промолвил:

— Значит, ты зовешься?..

— Сьер Шатийон²⁰.

— И лет тебе?..

— Двадцать два.

— Я рад, что ты пришел. Я уже собирался посылать за тобой, но ты опередил меня и тем самым избавил от беспокойства.

Я принес извинения за свое вторжение и добавил, что у меня есть к нему просьба, которую, я надеюсь, он выслушает.

— Не стоит называть это вторжением — мы непременно должны были познакомиться, — ответил он и продолжил: — Ты совершил много благодеяний, спасая от голода подданных моего великого господина. Богатый юноша, не известный ни моему господину, ни его подданным, ты потратил много сил и средств на поддержание их благосостояния. Подобное поведение поистине необычно, заслуги твои несравненны, и я не в состоянии вознаградить тебя.

Я ответил ему, что ни на что не претендую, что в каждом времяпрепровождении есть свои удовольствия и я черпаю такое же наслаждение в упомянутых им делах, как другие в гастрономических деликатесах или разнообразных восторгах гарема.

— Вознаградить тебя так, как ты того заслуживаешь, не в моих силах, — продолжил он, — поэтому я должен отправить тебя в Константинополь.

Я понял, что это одна из его уловок, и ответил, что ему наверняка известно о моем нежелании туда ехать. Я заявил, что желаю остаться там, где нахожусь, и завершить то, что мною начато.

— Что же еще не завершено тобой? — внезапно резким голосом осведомился паша. — Клянусь Магометом, человек с разумными притязаниями был бы уже удовлетворен. Разве не ты наводнил улицы недовольными толпами и не посеял бунты по всей стране? Разве не по твоей милости чернь оскорбляет каждого встречного и говорит лишь о том, как бы все истребить огнем и мечом? Соблаговоли, любезнейший, сообщить мне, что ты еще намерен сделать.

— Высокочтимый паша! — смиренно, но твердо воскликнул я. — Ничего из вышеперечисленного не входило в мои намерения. Лишь за несколько мгновений до этого вы справедливо охарактеризовали мои истинные цели. Они продиктованы лишь милосердием, и ничем иным.

— Ничего не знаю. Меня не интересуют непредумышленные промахи, для меня важны их последствия.

— Эти последствия преходящи, о мой могущественный господин, они подобны облакам, затмевающим на мгновение солнце. Соблаговолите великодушно оказать мне помощь, и все уладится.

— Не рассказывай мне об облаках и солнце. То, что происходит, напоминает мне не апрельскую грозу, но ураган и землетрясение. И меня мало успокаивает мысль о том, что на следующий день, после того как нас поглотит пучина или мы взлетим