Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

относительно этого дела. Он проявил искусность в умении вести дела и полную независимость от каких-либо угрызений совести. Он заявил, что теперь уверен в моей благонадежности, что ничто так явно не могло доказать мою невиновность, как способность понять обязанности и заботы государственного министра, и что он, со своей стороны, испытывает исключительное счастье, когда может примирить свои частные интересы с верноподданническим служением своему господину. Он сказал, что трудно представить себе положение, которое бы требовало большей бдительности и более искусного руководства, чем то, в котором находился он; и было бы неразумным и со стороны назначившего его сюзерена, и со стороны подданных, над которыми он был поставлен, ожидать от него безразличия к привилегиям и наградам, предоставляемым им. Он похвалил меня за бескорыстность и щедрость. Он заявил, что почитает за редкую удачу иметь под своей юрисдикцией такого патриота, как я. Наконец, он выразил надежду, что ему будет оказана честь стать моим личным другом, и заверил меня в том, что ничто не доставит ему большего удовольствия, чем мои регулярные посещения.

Теперь мы идеально понимали друг друга; я понял, что имею дело с человеком, который за соответствующее вознаграждение охотно обличит меня властью своего положения и даст руководить собой в любом деле, которое я сочту нужным для успешного воплощения своих замыслов. Мы условились, что возле складов продовольствия будет установлена охрана, которая будет также патрулировать берега рек, где скорее всего можно было ожидать хищнических налетов сбитого с толку населения. Обнаружив, что паша охотно идет навстречу моим требованиям, я попросил его направить несколько кавалерийских отрядов на охрану полей, на которых теперь вследствие моих усилий колосился богатый урожай. Сейчас это было самой главной задачей. Когда зерно было посеяно, оно таким образом было спасено от разграбления. Но по мере бесшумного течения времени положение существенно изменилось, и теперь враг из злокозненности или просто из желания пожать то, чего не сеял, мог уничтожить урожаи, без которого турки не удержали бы захваченные ими земли. В действительности именно это полное запустение сельского хозяйства и стало основной причиной моего приезда в Венгрию. Музафер, теперь учтивый и снисходительный как никогда, предоставил мне возможность самому определить численность и род необходимых мне войск, добавив, что, хотя он и не может их поместить под мое непосредственное начало, будет достаточно моего малейшего намека, чтобы он отдал распоряжение о нужном направлении их передвижения и размещения.

Глава IV

Казалось бы, вследствие беседы с пашой я существенно укрепил свою безопасность, однако трудно представить себе человека, который испытывал бы больше опасений, чем я в тот момент. Приобретя охрану и власть, я мог воспрепятствовать населению бесцельно уничтожать средства их собственного пропитания; но чем больше я совершал благодеяний, тем ненавистнее им становился. Мои переговоры с пашой, вне зависимости от прочих преимуществ, которые могли из них проистечь, не имели целью увеличение ресурсов; и мне то и дело приходилось становиться свидетелем картин нищеты. Тот, кто намеревается помочь людям, испытывающим превратности судьбы, должен закалить свое сердце, дабы спокойно взирать на горести, одни из которых он может облегчить, а другие, увы нет. Однако большинство сторонних наблюдателей продолжали упрямо приписывать такое мое поведение умышленной злокозненности. Военная поддержка, к которой я был вынужден прибегнуть, должна была развеять подозрения моих клиентов. Однако пару раз при возникновении волнений несколько их участников пали жертвами собственной низости и безрассудства. Вина за эти несчастья была возложена на меня, и повсюду, где я появлялся, меня преследовали ропот и проклятия. Я счел необходимым нанять телохранителей. Я вызывал ненависть у тех, ради блага кого были направлены все мои усилия; те самые уста, которые я обеспечивал необходимым пропитанием, изрыгали проклятия в мой адрес.

Однако это было не единственным источником моей тревоги и беспокойства. Несомненно, я оказался жертвой показной любезности паши. Я прекрасно понял его намек, когда он предложил почаще бывать у него. Я понимал, что, как бы дорого ни стоили мне его дружба и покровительство, я буду вынужден покупать их снова и снова. Его вымогательство не знало пределов и могло быть ограничено лишь его стыдливостью или догадками относительно невидимого источника моего богатства. Взятки сами по себе не обеспечивали моей безопасности, и теперь, когда я стал объектом его внимания и любопытства, он явственно показал мне, что моя свобода и даже сама жизнь полностью зависят от его прихоти.

И все же, решись я покинуть Венгрию и искать защиты у более стабильного правительства, что бы я выиграл своим переездом? Таинственность являлась величайшим и неистребимым проклятием моего положения, и никакое самое совершенное правительство не могло меня избавить от необходимости соблюдать ее. Глупо было бы считать, что где-либо в мире чужеземцу беспрепятственно позволили бы входить в такие расходы, не вызывая при этом всеобщего подозрения. Однако, пока я пользовался имеющимися у меня ресурсами, мог ли я счесть за благо то, что ничем не был ограничен в своих расходах? Что было лучше для человека в моем положении — иметь семью или не иметь? Пока она у меня была, я чувствовал, как наследство незнакомца лишает меня всех семейных удовольствий и влечет за собой самые губительные последствия. Когда я лишился жены и детей, хотя не было еще на земле человека, ценившего их более, чем я, я обрел утешение в мысли о том, что теперь, по крайней мере, не стану рисковать ничьим счастьем, кроме собственного, и что человек, посвятивший себя подобным занятиям, должен быть свободным от всех уз и связей. Однако то, в чем я обрел утешение, на деле оказалось лишь источником новых несчастий. Я обладал богатством дворянина, но был лишен остальных присущих ему прерогатив. У меня не было славного потомства, которым я мог бы гордиться, у меня не было родословной и родителей, у меня не было жены и детей, которые бы отражали и в которых бы отражались возвышенность и благородство моего положения. Я не обладал даже привычными благами, присущими любому человеку: у меня не было ни приятелей, ни знакомых, ни друзей, которых люди получают как неотъемлемую часть родительского наследства и с которыми их связывает обоюдная привязанность, порождаемая длительными привычками. Паша заподозрил меня в намерении создать собственную коалицию. Увы, мне было отказано в строительных материалах, цементирующих товарищеские отношения. У меня не было никаких других связей, кроме тех, что устанавливаются с помощью денег, этих самых грубых, низменных и непостоянных уз, лишь отдаленно напоминающих истинные союзы, скрепляющие людей.

Глава V

Осознавая трудности, неизбежно