Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

меня принимаешь. Я сильно тебя любил и долго тебя любил. Но если бы сейчас в моем сердце оставалась хоть крупица чувства к тебе, я бы вырвал его из своей мужественной груди. Я знаю, что я любил, — я любил характер искренний, открытый, простосердечный, который я пристрастно приписывал тебе, но теперь я знаю, что он был плодом моего воображения. Пандора, стоящая передо мной, — дитя искусных изощрений, низкая негодница, воспользовавшаяся моим снисходительным отношением к своему дяде, объясняющемуся лишь любовью к ней, бесчувственная кокетка, желающая без любви держать меня в своих оковах, — это существо я никогда не любил и никогда не полюблю. Я знаю, как глубоко укоренилась в моей душе привычка принимать тебя не за то, что ты есть на самом деле, я знаю, как горько с характером, подобным моему, сталкиваться со столь неожиданным обманом, я знаю, как дорого мне будет стоить расставание с тобой. Но я всегда умел преодолевать собственные слабости, сумею и сейчас. Даже если бы ты завтра рассталась с этим несчастным Д’Обиньи, даже если бы ты прямо сейчас призналась и раскаялась в своем заблуждении, никакое покаяние не смогло бы вернуть тебе мое расположение. Я создал воображаемого идола в своей душе, но ты убедила меня в его хрупкости, и теперь он разбился вдребезги».

С помощью всех мыслимых доводов, — продолжила Пандора, — я пыталась убедить своего возлюбленного в его ошибке. Но все было бесполезно, мои слова лишь усиливали натиск его страшного возмущения и обиды.

«Умолкни! — вскричал он. — Не умножай списка своих праздных и бесцельных обманов. Не заставляй меня испытывать ненависть к тому, что я когда-то столь слепо и страстно любил. Я чувствую, что ношу в своей душе противника, который с радостью внимает твоей лжи и лицемерию. Я вижу, что мужчина наперекор себе создан природой так, чтобы становиться игрушкой в руках вашего лживого пола. Но я подавлю в себе эту склонность, даже если мне придется поплатиться за это жизнью. Я могу страдать, но не могу испытывать к себе презрение. Разве я не был свидетелем твоей лживости? Разве не я лицезрел твою вину? Странно, что я мог обманываться столь долго. Я слышал, как твой юный любовник неутомимо рассыпается тебе в похвалах, проявляя при этом такой пыл, который может внушить лишь любовь. Как я уже сказал, я видел ваши красноречивые взгляды. Я наблюдал ваши сладкие взоры и слышал ваши нежные речи, говорящие о полном доверии и совершенном слиянии сердец. Если бы это было не так, я бы счел тебя еще более порочной. Мне бы пришлось признать, что твое сердце не только непостоянно, но и продажно, что ты готова награждать сотни сладкой нежностью речей и вида, которая, как я воображал, принадлежала лишь мне одному. Я бы счел тебя наистрашнейшим проклятием, которое только может постигнуть судьбу мужчины. Ступай, Пандора, — добавил он, — сердце мое твердо, душа чиста. Я не могу более терпеть твой обман, я не стану обсуждать твои прелести с праздным мальчишкой, которого ты теперь одариваешь своей благосклонностью». И, сказав это, он кинулся прочь в приступе муки и негодования.

Увы, — продолжила нежная и чистосердечная Пандора, — что мне теперь делать, мой дорогой Анри? Как мне избавить его благородную душу от безрассудных подозрений? Небо, будь мне свидетелем! Трудно представить что-либо более невинное, чем те отношения, в которые я позволила себе вступить с тобой. Мой обожаемый Шарль постоянно называл тебя своим братом, я почти не слышала, чтобы он отзывался о тебе иначе. Я считала Шарля своим мужем и уже относилась к тебе как к брату своего господина. Лишенная возможности часто беседовать с тем, кого я любила больше всего, я восполняла этот недостаток неограниченным общением с тобой. А ваше редкостное сходство лишь увеличивало получаемое мною удовольствие. Ты был его слепком, его говорящим образом. Глядя на тебя, я думала: «Таким был когда-то мой Шарль, до того как он стал великим человеком, отважным воином, утонченным кавалером, предметом моего обожания, которому отданы все мои чувства». К тому же я знала, что Шарль любил тебя как никого другого, и это делало тебя еще дороже для меня. Ты постоянно с готовностью обсуждал и описывал его совершенства — разве я могла испытывать неудовольствие от бесед с тобой? Я признаюсь, что получала от них безграничное удовольствие, что они пробуждали восхитительные чувства в моей душе. Короче говоря, все это было лишь дополнительным доказательством нежности и постоянства моей привязанности.

И с того рокового дня нашего объяснения Шарль покинул двор, и я не знаю, куда он направился. Он не желал новой встречи, а я не знала, как воззвать к его рассудительности и более спокойным чувствам. Впрочем, одно я решила твердо, а именно — избегать твоего общества, Анри. Надеюсь, где бы ни был Шарль, он узнает об этом. Я вынуждена этим искупить его страдания и загладить видимость, которая в какой-то мере объясняет его заблуждения. Я буду терпеливо ждать, пока чистота и безупречность моего поведения не восстановят мою репутацию. И если я находила удовольствие и облегчение в твоем обществе, я принесу его в жертву душевной тонкости и чувствительности Шарля. В последний раз твоя настойчивость заставила меня нарушить это правило, но ты не виноват: по более зрелому размышлению я поняла, что должна объясниться с тобой. Но в дальнейшем, если ты испытываешь ко мне добрые чувства и чтишь того, кто вел себя по отношению к тебе как брат, прошу тебя помочь мне в этом, чтобы на людях, при личных встречах мы перестали бы обращать внимание друг на друга и избегали бы любой возможности побеседовать. Лишь необходимость убедить тебя в этом заставила меня отступить от положенного мною себе правила и вступить с тобой в разговор.

Я был крайне тронут горем Пандоры. Я попытался утешить ее. Я обещал, что, со своей стороны, сделаю все возможное, чтобы развеялись подозрения в ее неверности. Заверил ее, что пресеку всяческие сношения с ней самым достойным и угодным ей образом. Пандора выслушала меня и отерла слезы. Беседа была волнующей и утешительной для нас обоих, мы чувствовали, что в последний раз предаемся открытым и нежным речам, поэтому она все тянулась и тянулась, и мы не знали, как положить ей конец. Мы все еще пребывали в нерешительности, когда вдруг, подняв глаза, я увидел, что по аллее, ведшей к беседке, к нам приближается Шарль де Дамвиль.