Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

себя, что при создавшемся положении и при завоеванной мной репутации, как в искусстве войны, так и в светской жизни, Надасти склонен к тому, чтобы видеть меня своим зятем. Великий пфальцграф, несмотря на свое великодушие и человеколюбие, обладает непоколебимостью взглядов, которая, возможно, более всего присуща ученым по сравнению с другими представителями общества. Он суров и строг, его манерам свойственны величавость и благородство, и у меня нет никаких оснований надеяться на то, что он благосклонно отнесется к моему искательству. Он сам не подвержен порывам страстей и во всех своих склонностях руководствуется трезвым суждением, так что вряд ли он позволит другим оказаться во власти пылких чувств. Пандора полностью зависит от него, да и какое бы она ни получила от него приданое, оно ни в малейшей мере не будет достойно того, чего она заслуживает; если же она подвергнется порицанию и будет изгнана тем, кто обладает абсолютной властью в христианской Венгрии, что она будет делать? Я тоже не имею состояния, а мои солдатские средства слишком малы, чтобы обеспечивать нужды наилучшей и наинежнейшей представительницы прекрасного пола. Да и этих средств Надасти лишит меня, если я женюсь наперекор его воле. Неужто я должен заставить Пандору жить в шатрах и военных лагерях? Неужто я должен подвергнуть ее всем превратностям и опасностям военной жизни? Неужто я должен таскать ее за собой как спутницу солдата фортуны по всем странам Европы? Нет, клянусь Господом! Я счел бы себя подлейшим и корыстнейшим представителем человечества, если бы даже стал колебаться, отвечая на этот вопрос. Никогда богиня моей души не станет в чем-либо нуждаться по вине своего Шарля. Я питаю к ней такую чистую и всепоглощающую страсть, что предпочту ее благоденствие всем земным благам. В своей привязанности я стремлюсь не только к тому, чтобы она жила в довольстве и покое, я хочу, чтобы моя Пандора явилась во всем своем естественном блеске, чтобы она была окружена всем, чего она заслуживает, чтобы она вызывала восторг у военных и почтение у высокопоставленных лиц. Похвалы ей для меня слаще любой музыки. Я не снесу, если ее имя будет упоминаться с небрежностью и насмешкой. Я не снесу, если ее появление не будет встречаться всеми с благоговением и почтением. Признаюсь, моя страсть скорее ученица благородных искусств, чем обитателей Аркадии».

Кампания подходила к концу, и Шарль, уговорив меня сопровождать его, отправился на свою обычную зимнюю квартиру в Пресбург. Я встретился с Пандорой. Никогда в своей жизни я не видел более простодушного и нежного существа. Я всегда был поклонником прекрасного пола, но совершенств Пандоры я не встречал еще ни в одной из женщин. Ее телосложение было столь гармонично, перламутровый оттенок кожи столь восхитителен, а поступь столь легка и воздушна, что, взглянув на нее, трудно было поверить, что она сотворена из той же грубой материи, что и весь остальной род людской. Казалось, она не была создана для того, чтобы переносить удары судьбы, грубые нападки недоброжелательства и пренебрежение. Голос ее обладал столь нежным, чистым и мягким тоном, что слаще его мне еще не доводилось слышать. В ее интонациях сквозила какая-то особая наивность, которая непреодолимо притягивала душу. Ее речь, а впоследствии я имел возможность часто наслаждаться беседами с ней, невероятно пленяла. Она казалась абсолютно безыскусной, и ее слова не сдерживались ни расчетом, ни скрытностью. Можно было подумать, что она без всякой скованности говорит первое, что ей приходит в голову; однако в ее словах было так много смысла, истинного чувства и неожиданной игры воображения, когда обстоятельства способствовали этому, что невозможно было себе представить, что можно сказать лучше. Эта ее способность разительно контрастировала с ее детской простотой или, скорее, женской мягкостью и изяществом манер и речи. На меня произвело сильное впечатление то, насколько внешне они различались с моим сыном. У него был вид идеального воина, он был широкоплеч и хорошо сложен, хотя и изящен, он был настолько силен, что, казалось, был создан для того, чтобы сражаться и побеждать борцов на греческих играх. Его лицо, оттененное роскошными кудрями, стало смуглым от превратностей жестокой непогоды. Пандора же была столь божественно прекрасна, так изящна и стройна, что, казалось, она погибнет в его объятиях, как нежнейшее украшение сада под дуновениями северного ветра. Но способность отважно остановить свой выбор на грубой мужественности зачастую присуща самым нежным представительницам прекрасного пола.

Я быстро вступил в близкие отношения с прекрасной Пандорой. Естественно, я стремился стать как можно более справедливым судьей тех совершенств, которым, как я верил, предстояло составить будущее счастье моего сына. Удовлетворив это свое желание, я продолжал встречаться с нею, находя чистое и непередаваемое удовольствие в лицезрении достоинств, которые доставляли удовольствие и восторг тому, чье благо я ставил превыше своего. Укрепляя эти отношения, я преследовал еще одну цель. Я хотел получить исчерпывающие сведения о семье и родственных связях Пандоры, чтобы, используя их, я смог бы воплотить замысел, который лелеял глубоко в сердце. Я желал наградить ее наследством, но так, чтобы его появление представлялось наиболее естественным и вызвало бы как можно меньше вопросов. Оно сравняло бы ее по положению с дочерьми Надасти, ее кузинами, и избавило бы моего сына от опасений нежелательных последствий гнева великого пфальцграфа. Надасти был богат, и дочери его имели роскошное приданое; и, каковыми бы ни были мои намерения, я не мог превысить этот предел, не рискуя при этом испортить весь свой замысел. Шарлю казалось, что нет столь высокого положения и столь изобильной роскоши, которые были бы достойны его возлюбленной; однако, если отвлечься от этих восторженных соображений, и ему и Пандоре хватало хорошего вкуса, чтобы предпочесть скромное величие древнего дворянства хвастливому изобилию современной утонченности.

Когда мой план оформился, для его воплощения в жизнь мне пришлось отправиться в Венецию. Мать Пандоры была венецианкой, а ее дядя был одним из тех путешественников, которые потерпели неудачу вместе с Писарро³⁴ при завоевании Перу. Он скончался, не успев завершить это предприятие, и не оставил по себе никого, с кем его связывали бы более тесные кровные узы, чем с прелестной Пандорой. В силу редкой удачи я встретил в Венеции человека, который потерпел крушение на том же корабле, что и дядя юной дамы. Из-за преждевременной кончины доля дяди, добытая им при разграблении Перу, была разделена между остальными участниками экспедиции, и не осталось ничего, что могло бы перейти к его наследникам. Найденный мною его друг и соотечественник, хотя и