Убежище, или Повесть иных времен. Роман - София Ли
Милорд Лейстер не откладывая удовлетворил наше любопытство и начал свою историю. (Дабы избежать той холодности, что пересказ всегда придает изложению событий, и храня в памяти почти каждое слово всякого услышанного мною повествования, я, ради справедливости к рассказчику, предоставляю ему вести рассказ от своего лица.)
— Происходя из семьи столь знатной, что она не может быть вам неизвестной, милые дамы, я мог бы обойти молчанием свои юные годы, если бы не одно случившееся тогда обстоятельство, объясняющее те почести и благодеяния, которыми моей царственной повелительнице угодно было меня одарить. Я был младшим из пяти сыновей и слишком мал, чтобы понять, что утратил, когда моя семья оказалась жертвой собственных честолюбивых замыслов и тирании епископальной церкви. Меня, лишенного состояния, ненавистного тем, кто прежде дрожал при имени Нортумберленда, ждала столь же печальная судьба во время преследований в царствование Марии13 (годы, которые потомки будут вспоминать с ужасом), если бы лорд Арундел великодушно не укрыл меня от ее гнева. Он распорядился отправить меня из поместья отца, которое ему было поручено конфисковать, в Хьюберт-Холл, его собственное поместье, где я неведомо для всех воспитывался вместе с его детьми. Доброта этого вельможи достойна особого упоминания, ибо за ней, помимо сострадания к моей юности и беспомощности, не стояло ничего, кроме благодарной памяти о небольшой услуге, оказанной ему лордом Гилфордом во времена, когда религиозные убеждения графа вызывали большие опасения, хотя и менее сурово преследовались, чем наши. Всегда помня о его великодушии, я всеми силами старался выказать мою благодарность. Привычка сделала меня не менее милым его сердцу, чем собственные дети; казалось, ему было приятно называть меня сыном, и он предложил сочетать меня браком с одной из своих дочерей, которая с детских лет питала ко мне склонность. Судьба была против него: из четырех прелестных детей, бывших у него, когда он взял меня в дом, не осталось ни одного, когда мне исполнилось пятнадцать лет. Эти утраты не ожесточили, но смягчили его характер. Он приложил немало усилий к тому, чтобы ввести меня во владение всем его состоянием, и не терял надежды, что добьется для меня права наследовать его титул. Мисс Линерик, дочь его сестры и наследница большого состояния, помимо того, которое могла надеяться получить от графа, была выбрана им мне в жены, о чем он и условился с ее опекунами без моего ведома. Когда же потребовалось мое согласие, я не решился в нем отказать, хотя ни разу не видел этой дамы, и сердце мое противилось браку, совершавшемуся не по его велению.
Принцесса Елизавета (чья благородная стойкость в несправедливом заточении14 навсегда сделала честь ее благоразумию) при жизни сестры содержалась под строгим надзором. Надзор поручался одному за другим знатным лордам, в силу различных опасений сменявшим друг друга. На короткое время эта обязанность была возложена на графа Арундела, и таким образом я совсем молодым был представлен этой благочестивой даме. Не распространяя на меня предубеждения, которое по справедливости могла питать к моей семье, она почтила меня своим расположением, находя развлечение в том, чтобы совершенствовать мои манеры и образовывать мой ум. Воспитанный в католицизме, ей я обязан обретенными познаниями в вопросах веры, а также благоразумной сдержанностью, подсказавшей мне, что не следует посвящать моего покровителя в различия наших взглядов, которые могли отдалить его от меня и сокрушить ему сердце.
Моя преданность была столь же велика, сколь и ее доброта ко мне. Со всем пылом юности я жаждал посвятить себя служению ей, и случай не замедлил представиться. Граф Девонширский, движимый то ли любовью, то ли честолюбием, возымел мысль, что заточение принцессы заставит ее с радостью принять предложение брака. В свои планы он вовлек многих вельмож, отдававших предпочтение протестантской религии, и полагал, что для получения согласия принцессы достаточно лишь уведомить ее об этом. С этой целью он переоделся садовником и приходил работать несколько дней, надеясь увидеть Елизавету, но его старания ни к чему не привели: по распоряжению королевы принцесса содержалась так строго, что прогуливаться могла лишь в галерее с зарешеченными окнами, примыкающей к ее покоям. То, как неловко граф управлялся с этой новой для него работой, которую сам я любил и о которой потому мог судить со знанием дела, привлекло к нему мое внимание. Я заговорил с ним, и его невольная дрожь, вызванная страхом разоблачения, укрепила меня в моих подозрениях. Он уклонялся от моих расспросов слишком искусно для человека, за которого себя выдавал. Все это я упомянул мимоходом, когда, прогуливаясь с принцессой по галерее, развлекал ее беседой.
Она выслушала меня со вниманием и затем, подойдя к окну, попросила указать ей этого человека. В ту минуту он как раз присел отдохнуть, и взгляд его был устремлен в сторону дома. Елизавета долго стояла у окна, глубоко задумавшись, потом наконец, оборотясь ко мне, спросила, довольно ли я чту ее, чтобы исполнить поручение, сопряженное с риском. С готовностью, вызванной моим давним желанием служить ей, я отвечал, что нет такого поручения, которое я не исполнил бы с радостью. Она заметила, что не задала бы свой вопрос, если бы не ждала от меня такого ответа.
«Я хочу, — продолжала принцесса, — чтобы вы, когда сумеете увидеться с ним наедине, сказали, что я его видела и узнала, и так как у меня нет сомнений, что в его намерения входит оказать мне некую услугу, то я прошу, чтобы через вас он сообщил, какого рода эта услуга. Но он может усомниться в искренности человека, чьи интересы кажутся столь противоположными его собственным. Тогда покажите ему это украшение, которое он непременно узнает, и скажите, что я поручила вам напомнить ему — оно подарено мне его отцом несколько лет назад».
С этими словами принцесса сняла с рукава платья великолепный бриллиант и подала его мне. Я удалился, и ни одна ночь не казалась мне такой долгой, как та, что я провел в нетерпеливом желании исполнить ее поручение. Чтобы не терять времени, я