Убежище, или Повесть иных времен. Роман - София Ли

Сказав это, бледный и измученный, он оперся на одного из сопровождающих, и тот скорее вынес, чем вывел его из темницы.

До сих пор меня поддерживала гордость, и сознание неправоты до сей минуты не примешивалось к моим чувствам: в моей жизни не было ничего, что придавало бы ей особую ценность, но жизнь лорда Арундела была благом для него и для страны, и какое право имел я сокращать его дни, я, чей долг был — покоить его старость, облегчать его последние шаги на жизненном пути? Вспоминая об этом, я испытывал невыразимое горе.

К тому же, как я понял, при дворе мою решимость истолковали как знак существования заговора, куда более значительного, чем он был на самом деле; но, столько раз отказываясь говорить, я теперь не мог рассказать того, что знал, не покрыв свою память позором, горшим смерти, и потому, укрепив себя этими мыслями, я стал с полным самообладанием ждать решения своей судьбы.

Спустя всего несколько дней после моего разговора с лордом Арунделом скончалась королева, чья жестокость запятнала ее пол и религию, и Елизавета, возведенная на трон волею народа, одной из первых своих забот сочла мое освобождение из тюрьмы — она оказала мне честь свидеться со мной, когда на мне еще была та одежда, что я носил в заключении, и дала мне свое королевское слово, что самая большая радость, дарованная ей короной, — это возможность вознаградить меня за мою преданность.

Радость мою омрачило то, что в ночь накануне от подагры, перекинувшейся на живот, скончался лорд Арундел. Он оставил меня сонаследником — вместе с его племянницей — всего состояния, при том единственном условии, что я женюсь на ней. По его воле брачный договор должен был вступить в силу в течение двух лет; если же одна из сторон откажется, доля этой стороны переходит к сонаследнику. Но и все блага, какие я мог бы получить, стань я его единственным наследником, не возместили бы мне его потерю. Этот удар сокрушил мои надежды: я обещал себе, что в первые же минуты свободы постараюсь убедить своего благородного и бескорыстного друга, что независимость не уменьшит моей благодарности, но лишь увеличит мою привязанность, которой даже злые языки не смогут приписать иного мотива, кроме истинного.

В первые годы царствования королева Елизавета осыпала меня всевозможными почестями, называла своим рыцарем и отказывалась от участия в любых увеселениях, если в них не участвовал я. Подобострастное поведение вельмож льстило моему тайному тщеславию и заставляло думать, что они глубже, чем я, проникают в ее намерения. Я был много моложе, помолвлен с другой, однако все считали, что я любим ею. Не чувствуя большой склонности к назначенному браку и, вследствие щедрости королевы, имея возможность поступать по-своему, я отказался в пользу мисс Линерик от наследства ее дяди, даже не повидавшись с ней, так как не желал оскорбить родственницу лорда Арундела, подав повод к разговорам о том, что отказался от брака, сочтя ее непривлекательной. Известие об этом, достигнув ушей королевы, наполнило ее радостью, замеченной всеми придворными, которые утвердились в мысли, что мне суждено разделить с ней трон и корону. Некоторые особенности поведения королевы, известные мне одному, давали основания верить, что она действительно питает ко мне привязанность и лишь выжидает, когда мои соперники из числа вельмож постарше откажутся от своих притязаний и когда мои годы позволят ей сделать выбор, не компрометируя своего благоразумия.

Привязанный к Елизавете скорее в силу благодарности, чем сердечной склонности, я терпеливо ожидал ее решения, отдаваясь не столько политическим делам королевства, сколько всевозможным увеселениям. Именно в то время прекрасная Мария Шотландская (на свою погибель) явила себя блистательной соперницей Елизаветы и разрушила тот покой, в котором, под влиянием благополучия и всеобщего восхищения, пребывала королева. В тяжелые годы юности Елизавета утешалась тем, что сохраняла бесспорное преимущество перед своей гонительницей, достойно и благоразумно подчинившись ей, но встретить столь могущественную соперницу в красоте, талантах и владениях, находясь в зените славы, было ударом столь же сокрушительным, сколь неожиданным. Само ли имя Марии было ей ненавистно, и преувеличенными похвалами она лишь подчеркивала те уничижительные замечания, которые высказывала о ее поведении. Она неукоснительно отмечала все преимущества, которые положение ее королевства дает ей перед королевством соседним, и постоянно предпринимала попытки выбрать для Марии мужа из числа наиболее красивых и беспутных вельмож своего двора. Мелвилл, шотландский посол, в числе прочих подарков привез Елизавете портрет королевы Шотландии, выполненный чрезвычайно искусным французским художником, и этот маленький портрет Елизавета носила на груди. Глядя на него, я всякий раз восхищался тем, как превосходно может искусство воссоздать столь совершенное творение природы. Как-то вечером, когда королева беседовала со мной, глаза мои, в силу привычки, были устремлены на это украшение. Внезапно королева поднялась и удалилась, прервав аудиенцию. Три дня она не показывалась, и за это время ее бурное негодование сменилось решимостью: она прислала ко мне графиню Сомерсет с портретом и с заверением королевы, что поскольку я, по ее наблюдениям, не мыслю себе счастья без оригинала этого портрета, то она намерена изменить свои планы и уже отдала повеление графу Бедфорду предложить Марии вступить со мною в брак.

Ошеломленный столь непомерной и нелепой ревностью, я всеми силами старался разубедить королеву, бессчетно клялся ей в своем безразличии к Марии Шотландской — все напрасно: была задета гордость Елизаветы, а в таких случаях умилостивить ее было невозможно. Она настояла на том, чтобы я оставил у себя портрет, и надменно приказала мне видеть в ней лишь свою повелительницу.

Я удалился, уязвленный этой надменностью, которая, хотя и подобала ее сану, производила отталкивающее впечатление в представительнице ее пола. Я все еще держал в руке портрет Марии, и когда я вспомнил мягкость и приветливость нрава, которыми она славилась, ее несравненное очарование и кротость характера, то был рад гневу Елизаветы: он освобождал меня от оков благодарности, он давал мне надежду на более счастливую судьбу. Я жалел о письме, которое послал графу Бедфорду, запрещая ему даже упоминать мое имя, и лишь надеялся, что оно опоздает. Я сознавал, что в браке с Елизаветой оставался бы фигурой ничтожной, так как она была крайне ревнива к своей власти; с Марией же я мог разделить заботы королевства и, изучив ее нрав и склонности, сделать