Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

Глава III

Когда под честолюбивыми амбициями была подведена черта, если не навсегда, то хотя бы на время, образ моих мыслей принял новый поворот; и я, не прощаясь со своей любимой и лелеемой страстью, устремился по пути, который мне указывали обстоятельства и к которому направляли меня также отдельные события моей жизни. Если бы моя мать была жива, она бы, вероятно, не дала согласия на мое участие в осаде Павии или, по крайней мере, сразу по окончании кампании отозвала бы меня в уединение родового замка. Ко времени той достопамятной битвы, когда был пленен мой сюзерен, мне еще не исполнилось и двадцати. Это сражение отняло у меня даже советы — к каким бы последствиям они ни приводили — брата моей матери — маркиза де Вильруа. Да и сам король, если бы не ужасные несчастья, в которые он был теперь ввергнут, мог бы снизойти и проявить какой-то интерес к моему благоденствию. Так стечением обстоятельств еще в юношеском возрасте и с крупным состоянием на руках я был предоставлен самому себе и собственному разуму.

В правление Франциска блистательные и завораживающие свойства его личности наложили свой отпечаток на всю нацию. Он был самым совершенным и обаятельным монархом своего времени. Среди всех правителей христианского мира лишь один мог сравниться с ним в могуществе — это император Карл; но, поскольку Карлу были присущи черты, к которым французы привыкли питать отвращение и презрение, никто из моих соотечественников не сомневался относительно того, на чьей стороне в конечном итоге окажется превосходство. После событий под Павией все были растеряны и подавлены. Французы не разочаровались в своей стране, ибо вскоре ощутили в полной мере, какое место Франция занимает среди европейских государств. Но представления их были поколеблены, и они отдавали себе отчет в том, что королевству предстоит пережить суровые испытания. Блистательные карьеры, уже состоявшиеся в их воображении, предстояло отложить на неопределенное время.

Нетрудно представить, к чему привело подавленное честолюбие. Дворянство Франции, потеряв возможность отличиться на полях сражений, устремилось к игорным столам: высокие порывы, прежде искавшие выхода на поприще славы, теперь выражались в тщеславии и омерзительной страсти к азартным играм — крайне характерному пороку той эпохи, который набирал силу, втягивая множество людей в свой губительный водоворот. Трудно представить себе обстоятельства менее благоприятные для вхождения юноши в светский круг.

Рассказывая о своем прошлом, до сих пор я чувствовал себя обязанным вдаваться во все подробности переживаний юности и следовал этому побуждению. Но теперь оно заставляет меня содрогаться при мысли о необходимости с такими же подробностями обратиться к истории моего разорения. Я с ужасом вспоминаю свою безрассудную страсть и пытаюсь отогнать это воспоминание. Сейчас мое увлечение представляется мне черным облаком, навсегда затмившим ясные горизонты моей молодости.

Я не стану перечислять всех приятелей своей юности или все ее глупости и безрассудства. Совершенно очевидно, что в этот период жизни я совершил ошибку, приняв расточительность и экстравагантность за роскошь и величие, а мудрая умеренность, которая была свойственна моей матери, стала почвой для произрастания всех моих пороков. Все мое воспитание было направлено на то, чтобы пробуждать гордую и неугомонную жажду к исключительности, и как я не мог смириться с тем, чтобы оставаться на вторых ролях на арене истинной чести и славы, так и в пороках не желал быть вторым. Я указывал путь своим товарищам во всем, что было связано с бездумным весельем и расточительностью, и постоянно служил им образцом для подражания. Таким поведением я снискал порицание тех, кто придерживался строгих нравов или находился в преклонных годах, но глас порицания долетал до меня гораздо реже, чем нашептывания лести. Мои личные качества и поведение вызывали всеобщую похвалу. Я был высок и хорошо сложен, у меня была стройная и гибкая фигура, свидетельствующая о крепком здоровье. Выражение лица было открытым, живым и властным. Мое положение в свете внушало ко мне доверие; порывистость и горячность моего характера сообщали моим жестам непринужденность, выразительность и изящество. Вследствие этого я убедился в правильности жизни, которую наметил для себя и от которой ни на мгновение не отклонялся. Сочтя скучными и излишне придирчивыми правила, проповедуемые священниками и наставниками юношества, я отставил их в сторону. Я презирал обвинения в бездумности и беспорядочности существования. Даже когда речь заходила о том, что моя неосмотрительность является пороком, для моих ушей это звучало как панегирик. Но вряд ли нашелся бы человек, который, будучи воспитанным в понятиях чести и усвоивший с детства язык похвалы, более опасался бы навлечь на себя позор бесчестия или мог бы более решительно провести грань между юношеским безрассудством и заблуждениями грубой беспринципной души, чем я.

Почти искренне могу утверждать, что привычка к азартным играм стала единственным исключением из этого правила. С сомнением и неохотой я поддался ей. Я видел, что она гнусна и низменна, как видит это всякий честный и неизвращенный ум. Я считал, что любой благородный и занимающий высокое положение в обществе человек, соединяющий в себе внешнюю привлекательность с геройскими поступками, делающими честь его роду, непременно обладает определенным состоянием. Но, рисуя мысленный образ такого человека, я рассматривал богатство как нечто само собой разумеющееся, дающееся при рождении и неотделимое от высокого положения, как то, что не требует пристального внимания. Азартная игра конечно же плохо согласуется с этим. Основная задача игрока состоит в том, чтобы переместить деньги из кармана соседа в свой собственный. Из самых гнусных побуждений он возбуждает свое притупившееся и рассеянное внимание. Страх проигрыша пронзает его сердце болью; выигрыш, личная выгода сообщают его душе сильнейшую радость, которая тем не менее редко сравнима по своей глубине с горем проигравшего. Выигрыша он и жаждет, ради него занимается скрупулезными расчетами. Честный игрок не станет умышленно дожидаться момента, когда вследствие выпитого вина или по какой-либо другой причине его партнер потеряет обычное хладнокровие. Он не стремится со злокозненным трезвым расчетом играть на его страстях. Он не бросается с алчностью в схватку с неопытным, но самонадеянным противником. Однако он порадуется, когда обнаружит, что случай предоставил ему неожиданное преимущество. Мне часто казалось, что я скорей готов понять, как человек чести может смириться с проклятым и кровавым ремеслом войны, нежели с устройством игорного стола. На войне он сражается с иноземцем, с человеком, с которым у него нет ничего общего и который не скрывает, что явился с намерением погубить его. В игре же он обирает собственного брата,