Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

Я здесь рассуждаю о здравом смысле и сути вопроса с общечеловеческой точки зрения. Однако лично я взирал на сей предмет с другими чувствами. Сейчас для меня год тщетно сменяет год, сама по себе смена эпох потеряла смысл, и, думая о своем существовании, которое продлится до тех пор, пока не кончится само время, я понимаю, что ничто не сотрет из памяти горькую боль, вызванную последствиями моей игры. Это мука! Это безумие! Нищета, испитая до дна! Я видел своих жену и детей, тщетно взирающих на меня с мольбой о хлебе. Когда страдания более непереносимы? Когда все радости жизни постепенно покинули меня, когда я цеплялся за любой осколок надежды и всякий раз обманывался, когда, вставая по утрам, я обольщал себя пустыми иллюзиями, когда среди горечи и праха я поедал плоды соблазна²⁵, когда бесконечными ночами я метался на ложе отчаяния? Или же когда все мои надежды наконец рухнули, и я с ужасом бежал на чужбину, и моя семья, которая должна была служить мне утешением, стала источником самых страшных мучений, когда я взирал на них, ограбленных и лишенных средств изгнанников, с одной всепоглощающей мыслью — кто и что привело к такому крушению? Безутешное горе, мука, язвящая раскаянием, ненависть и презрение к себе — ад не знает страданий, которые и затмили бы или превысили подобные!

Почему я останавливаюсь на этих презренных обстоятельствах своей жизни или, по крайней мере, зачем предвосхищаю эти события? Позвольте мне в этом месте сделать одно замечание и затем перейти к другим подробностям этого периода моего мотовства. Воистину я должен согласиться с этим позорным клеймом — я был игроком. Хотя вначале я не задумывался над тем, что вкладывается в это имя. Я выбирал игры, основанные на везении, а не на расчете. Моему раздраженному сознанию казалось, что это единственный способ проявить свое мужество и философское отношение к жизни. Игра меня привлекала тем, что я видел в ней возможность проявить величие стоика в сочетании с манерами светского человека; величие, которое не обмануть никаким успехом и не сломить никакими превратностями судьбы. Я отдал свое имущество на волю игральных костей. Я испытывал тщеславное удовлетворение от того, что смеялся как над благосклонностью фортуны, так и над ее неверностью. Впрочем, я вскоре обнаружил себя обманутым. Изменчивая богиня довольно доказала, что обладает властью заставить меня задуматься. Однако, несмотря на самые крутые повороты, ей никогда не удавалось принудить меня ни к чему такому, что порядочный игрок счел бы бесчестным. Я рассказываю это не для того, чтобы придать красочности и пространности моему рассказу, а лишь потому, что положил себе священным принципом в этом повествовании излагать бесхитростную, ничем не приукрашенную правду.

Другой характерной чертой эпохи правления Франциска I явилось обилие любовных интриг. Хорошо известно, насколько сам король был подвержен привязанностям такого рода; его правительство находилось скорее под руководством женщин, нежели политиков, и манеры сюзерена сильно влияли на его подданных. Юный человек быстрее перенимает привычки от тех, кто его окружает, нежели накапливает собственные; так случилось и со мной — это касается как первого увлечения, так и только что упомянутого. Будучи любвеобильным от природы, я, возможно, смирил бы неуемность своих аппетитов без излишнего шума и нарочитости, если бы поведение моих юных соплеменников в целом не заставляло бы меня относиться к любовным похождениям как к занятию обязательному для юноши высокого звания. Воистину следует признаться, что это пренебрежение строгостью порядков обладает тысячью преимуществ по сравнению с азартными играми. Среди женщин, ведущих порядочную и достойную жизнь, редко встречаются обладающие такой непосредственностью манер, таким полетом воображения, изящной смелостью мышления и самовыражения, какие свойственны тем, кто освободился от тирании обычаев. Есть что-то непреодолимо захватывающее в этом сладострастии, которое, создавая определенную атмосферу непринужденности, неизменно и охотнее всего подчиняется безыскусной нежности. Расчетливые и ограниченные проявления сладострастия необходимы для развития ума, шлифовки манер, совершенствования тонкости чувств и выработки понимания; женщина, лишенная этих свойств, — достойная хранительница домашнего очага, но она никогда не сможет ни доставить удовольствия, ни стать притягательной для мужчины со вкусом и живым воображением.

Можно придерживаться разных взглядов на этот счет, однако совершенно очевидно, что увлечение любовными делами ввело меня в крупные расходы. Возлюбленные, с которыми меня сводил случай, не обладали неотразимым обаянием мадам де Шатобриан[62] или изысканными и вдохновляющими манерами герцогини д’Эстамп[63]²⁶. Однако им были свойственны красота и живость, бойкость, не чреватая вульгарностью, и нежность, не скрывающаяся за робостью. Они были в некоторой степени образованны и уделяли внимание изысканности своих манер, полагая, что это поможет им привлечь возлюбленных, и осознавая, что их благосостояние непрочно и зависит лишь от обилия их привязанностей. В их обществе ход моих мыслей получил новое направление, и я углубился в более приятные размышления о природе человеческих страстей и разнообразии характеров, а более всего овладел живостью и тонкостью суждений в вопросах вкуса. Большей частью время мое протекало легко и непринужденно — иногда в обществе юных и веселых честолюбцев, иногда же в нежных и изысканных беседах с представительницами прекрасного пола. Я жил в гуще роскоши и блеска — всего, что Париж той эпохи мог предоставить состоятельному человеку. Этот способ жизни должен был погрузить меня в сладкие грезы и опустошить мое существование одурманивающей изнеженностью. Он совпал с печальным периодом пленения нашего сюзерена, когда мои юные соотечественники стремились утопить свои патриотические помыслы в обилии удовольствий; впрочем, и возвращение монарха не сразу вернуло Франции ее прежние величие и гордость.

Поток чувственных удовольствий, в который я погружался, хотя и не отдавал вульгарностью, но граничил с ней. Я и мои приятели были молоды, судьба нас сделала бесстрашными и самонадеянными. Мы отказались от суровых ограничений, которые придают более разумной части человечества приличие и благопристойность, делая ее представителей робкими и посредственными. Я не стану отравлять мысли моих неопытных и невинных читателей, входя во все подробности дурачеств, в коих принимал участие.

Необходимо сделать одно замечание, существенное для основной канвы повествования. Различные расходы, сделанные за этот период, истощили мой кошелек, но не замарали доброе имя. Окружающие расценивали мои выходки как милое баловство, однако соглашались с тем, что они не являются тяжким пороком. Мое поведение не могло затмить лавры, обретенные на поле военной славы. Меня повсюду считали одним из самых