Брунгильда, или Образ без прикрас - Герберт Уэллс

Тут появились богини. То, как раздели мистера Дворкица, меркло по сравнению с их щедрой наготой. Леди Цитерея в роли Венеры была одета практически в одну тончайшую кисею и пояс из широких металлических звеньев (цестус); она припудрила тело и очень привлекательно подкрасила румянами свои прелести. Она была розовоперста, как заря, и вообще, никаких оттенков, кроме розовых, во всем ее естестве не отмечалось.

Брунгильде никогда прежде не приходило в голову, что румяна можно использовать где-либо, кроме лица.

Флори Катерхэм, увенчанная как Юнона, прикрылась спереди и сзади полотнищами безмятежной белой ткани, оставив, по сути, голыми бока. Она была смугла и стройна; мелькнувшее зрелище оказалось ошеломляющим, но восхитительным. Мисс Брю Самсон в роли Паллады обладала кое-каким шармом в просвечивающей батистовой ночнушке и лавровом венке, но ей явно недоставало откровенной уверенности своих подруг.

— И что же мне теперь делать? — сказала миссис Чекшалтон, пренебрегая правилами, ограничивавшими ее пантомимой. — Вот вам, мои хорошие, апельсин. — И, положив плод на ближайший ломберный столик, она уселась в зрительном зале.

Три богини исполнили краткий, но выразительный танец ревности и гордости. Каждая по очереди тянулась к золотому яблоку, а две другие ее удерживали. Затем Венера обнаружила Париса. Его разбудили и вывели вперед, чтобы он их рассудил. Вокруг него, точно вокруг оси, прошелся еще один танец.

Брунгильда обнаружила, что ей совсем не нравится, как обращаются с ее Роулендом эти молодки, и горько упрекнула себя за свою нелиберальность. А еще больше упрекнула себя за то, что не нравится ей сам Роуленд. За что она так с ним? Она заметила Храпринга Лицера, сидевшего на низкой скамеечке. Тот, обхватив руками колени, глядел на Дворкица с выражением кислого, но сдержанного нетерпения. Потом ей на глаза попался Пестрикс, глядевший вопросительно.

У нее не нашлось ответа. Она повернулась обратно к сцене.

Три богини замерли, ожидая суда Париса, и Роуленд превзошел все худшие излишества всех псевдорусских балетов, какие Брунгильда только видела. Затем с нарочитой грацией он опустился на колени перед леди Цитереей и вручил ей апельсин. Юнона и Паллада изобразили негодование; Венера, выглядя почти уже чрезмерно благодарной, подалась всем телом вперед и вытянула руки, готовясь принять награду.

Все замерли на миг. Публика разразилась аплодисментами, и квартет актеров снова стал людьми.

— Догадались? — спросила леди Цитерея.

— Еще бы! — воскликнула графиня такая-то из Рима.

— Отменное действо. Где вы взяли овечьи шкуры? — спросил молодой мистер Бейтс.

— Посох — мое изобретение, — сказала мисс Самсон. — Я вспомнила, что видела такой.

— Парис, — сказал тихий джентльмен в углу. — Буква П. — Далее он выдал какую-то прискорбную, не дошедшую до логического конца шутку про число пи. Хотел, бедолага, сострить, а вышло что-то совершенно вымученное и бестолковое, каша во рту.

— А теперь идите и оденьтесь по всем приличиям, — приказал Храпринг Лицер, грубовато подталкивая кузину Цитерею к двери. — А мы пока с Пестриксом и Хиксоном очистим их испорченные умы ужасом и состраданием.

Группу «Лаокоон» поставили, тщательно изучив иллюстрацию в словаре Ларусса, с достоинством и благопристойностью. Шланги и впрямь походили на настоящих змей. Кто-то предположил, что загадана буква М — шины «Мишлен».

И Храпринг Лицер, и Хиксон оба оказались обладателями неравномерно бледных, в алых пятнах, телес, что сразу выдало в них стопроцентно белых людей. А Пестрикса, как выяснилось, отлили скорее в светлой бронзе, и роль ему очень шла. У всех членов семьи Лаокоона, как сообщала сценическая интерпретация, имелись наручные часы.

Последовали аплодисменты.

Исполнители сценки про Париса появились у другой двери, кое-как приведенные в более-менее цивильный вид, пока шло представление.

— Что ж, — сказал Дворкиц, — Парис, может, и был легок, но ваш Лаокоон и вовсе очевиден.

— Что в этом, собственно, плохого? — почти неприязненно спросил Храпринг Лицер из-под клубков шланга, не желавших сползать с него. Брунгильда тем часом лихорадочно пыталась разобраться в сложнейшем переплетении насущных вопросов. Они были всех мастей, от незначительных до критических, затрагивающие как чувства, так и банальные, скажем так, организационные моменты. Проблемы обрушились на нее одновременно. Одна из них заключалась в щекотливом вопросе: не сделалась ли она слишком покорной женой, отстраненно и смиренно наблюдающей, как у нее уводят Роуленда, и не пора ли наиболее решительным образом, здесь и сейчас, переломить эту ситуацию? Следующим вставал уже вопрос о чувствах самого Роуленда: не позабыл ли он вовсе о ее присутствии, которое прежде, иногда без особого удовольствия, все же замечал, и нельзя ли — хотя она никогда прежде не проявляла подобной инициативы — пробудить его склонность к соперничеству, показав мимолетный интерес к другому? А что касается представления… Надо обдумать роль Ундины.

Брунгильде казалось, что Ундину можно подать как-то более значимо, чем простую плаксу, тоскующую под водой из-за своих утрат — рыцаря и души. Она слишком совпадала с этой ролью, чтобы выставляться в таком свете. Ей была незнакома повесть Ла Мотт Фуке, да и кому она известна? — но ей пришла в голову идея импровизировать сцену, в которой русалку, вышедшую замуж за христианина, изгоняют крестом. В сцене должен был участвовать рыцарь; у нее родилась блестящая идея насчет этой роли: в просторном коридоре стояли доспехи. Почему бы не предложить Роуленду сыграть этого рыцаря? В конце концов, он — ее мужчина. И она имеет на него права. В чем проблема? Она попросту уведет Роуленда от этих бойких сирен, и они разыграют остроумную сцену, в которой ее вырвут из его рук. Наверняка ему понравится щеголять в доспехах…

— Пора выходить, я думаю, миссис Дворкиц, — сказал Храпринг Лицер. — Кого берете в помощники?

Она не успела осознать чудовищную духовную саморазоблачительность своего следующего шага — как уже его сделала.

— Роуленд, — позвала она. — Ты идешь?

Он что-то говорил вполголоса Флори Катерхэм, и той пришлось направить его внимание на Брунгильду. Он поднял глаза, вздрогнул и мгновенно оценил ситуацию. Выражение его лица стало оборонительным.

— Я свое уже отыграл, Брун, — сказал он так, будто говорил с неразумным дитем. — Нет, я пас.

На миг Брунгильде показалось, что она и Роуленд захватили подмостки — и теперь все на них смотрят. «Эдак, дорогая моя, — сказал ей внутренний голос ангела-хранителя, — выйдет сцена — если ты не возьмешь себя в руки. Так возьми же!»

И она взяла.

— Ладно, — сказала она, ничем не выдав себя, с совершенным безразличием в голосе, и замешкалась на миг, подыскивая замену. Порыв позвать Пестрикса был так силен, а его сдержанная