Брунгильда, или Образ без прикрас - Герберт Уэллс

Брунгильда стояла со стаканом ячменного чая в руке и тихо дивилась жизни.

Этим двум замечательным людям вдруг понадобилось дать понять, что при лунном свете, по крайней мере, они друг для друга важны, а вот такие люди, как мистер Альфред Пестрикс… их просто нет. Но зачем это все? Они разыгрывали эту сценку перед Альфредом Пестриксом, перед всей собравшейся компанией, перед Брунгильдой и перед собой, а что их подвигло играть эту маленькую драму и устраивать зрелище? О том знал лишь Всеведущий.

«Чем я отличаюсь? — подумала Брунгильда. — Я могу наблюдать за другими, но не за собой? Выходит, я тоже в какой-то мере слепа? Или просто… пассивна. В конце концов, — пришла ей на ум мысль, показавшаяся довольно-таки глубокой, — чтобы действовать, нужно играть».

Она допила ячменный чай и поставила стакан, прежде чем осознала, что в этом глубоком философском открытии есть нечто не совсем безупречное. «Чтобы действовать, нужно играть»? И все же казалось, что в этом что-то есть. Играть?.. Она улыбнулась себе такой милой улыбкой, что Храпринга Лицера, наблюдавшего с другого конца зала и думавшего, как приятно было бы написать ее портрет — прелестную фигуру и великолепную неподвижную модель, — вдруг осенила мысль, что Дворкиц, вероятно, величайший осел из всех, кого он знавал.

§ 7

Поздно ночью Брунгильда, воспылав охотой к научной компаративистике, оглядела себя в зеркале спальни — представ перед собой в наряде Евы, такой, какой ее создал Бог. Она сравнила свою безупречную бледность и утонченные формы с буйным наплывом округлостей, смелых изгибов и переизбытком яркого румянца, коими привыкла щеголять леди Цитерея.

— Скрытая красота для него ничто, — сказала она живой Венере перед собой. — Для него только напускной образ имеет значение. Только неискренняя игра! Но ты, впрочем, сама его выбрала. Ты за ним замужем.

Она посмотрела в поникшее лицо перед собой, затем повернулась, тихо подошла к двери и заперла ее очень осторожно и бесшумно — чтобы он точно к ней не зашел. Этого она никогда прежде не делала — и чувствовала, что уж теперь-то будет поступать так довольно часто.

Вернувшись к зеркалу, она еще немного себя поизучала.

— Я красива, — вынесла вердикт она. — Но какой мне от этого был прок? И какой от этого прок сейчас? Я думала, жизнь будет прекрасной, а вышла… вот такой. Такая вот шутка. И все попутное — тоже шутка. Шутка за шуткой.

Она медленно, рассеянно облачилась в белую пижаму из шелка. Спать ей ничуть не хотелось. Она раздвинула шторы, подняла гардину и оглядела залитый луной сад. Он был похож на театральную сцену — пустую театральную сцену, расчищенную для любви.

Любви? Все желают любви, о да, — и все разочаровываются.

Ее любовь началась прекрасно. Но почему-то долго не прожила. Почему-то любовь ее растворилась в привычках и условностях. Почему так вышло? Ее ли это вина? Она так не думала. Все могло сложиться иначе. Долгое время казалось, что вот-вот — и станет по-другому. И вдруг, сейчас вот, без всякой видимой причины, стало очевидно: по-другому не будет уже никогда, до самого конца всего.

Вот в чем суть.

Она отвернулась от лунного света. Ей не нравились собственные мысли. Господи, да она просто жалеет себя! Еще чего не хватало. Может, подумать о чем-нибудь другом? Но почему-то не получалось ни о чем другом думать. Может, почитать? У нее же есть какая-то книга… Ну конечно, вон она — лежит на столе. Роман Альфреда Пестрикса!

Может, это просто развлекательное чтиво. В любом случае, и самую глупую историю прочесть — лучше, чем сейчас продолжать думать о себе.

§ 8

Она читала мистера Пестрикса два часа. Он написал чрезвычайно многословную, на ее взгляд, историю о скованных обстоятельствами, разбитых ударами судьбы людях. Ее так и подмывало назвать этот текст разбухшим. Люди эти жили, как оказалось, и в Лондоне, и за городом; «утлой деревней» автор величал не какое-то место как таковое, а саму жизнь. Все эти несчастные персонажи вступали в несчастные союзы — и тем заключали друг друга в еще более унылую кабалу. Мечты мучили их сверху, похоть и дикие страсти — снизу. Они подгоняли себя под приличные требования Тесной Деревни. Они ушибали бедные головы всякий раз, когда поднимались на ноги; спотыкались и падали, стоило им коснуться земли. При помощи этих проекций Пестрикс явно изливал личные страдание и недоумение; время от времени срывался в ту «грубость», каковую читатели находили характерной для него — и довольно-таки забавной. Стиль казался неотшлифованным, но чтение будоражило. Такое — как бы это получше сказать? — неровное. Какие-то части текста проглатывались на ура, будто мясные комочки в постной похлебке, какие-то вызывали отклик в душе; от одних и в сон потянуть могло, но другие заставляли сердце биться чаще.

Она прекрасно знала, как проза становится неровной, если ее слишком долго писать. Как слишком «полированные» романы оказываются полны сырых мест и сюжетных дыр. В своей роли сочувственной помощницы и подстраховывающей машинистки ей много раз приходилось видеть это — и молчать. Пестрикс явно пытался втиснуть в повествование больше, чем его манера рассказчика могла донести. Он использовал несуразные, неподходящие слова, так что рисуемые им картины подчас напоминали не живопись, а мозаику. Он явно недоволен был тем, как передает мотивы своих персонажей. Он сам не был в них до конца уверен — и не мог увериться в том, что читатели ухватят и поймут его посыл. «Он мечется — подумала Брунгильда, — как кошка, застрявшая головой в коробке. Отчаянно пытается донести что-то поверх всех слов. Но хотя бы не притворяется. Ни разу за всю книгу не притворился! И не вышел из положения с видом человека, все уладившего, хотя на самом деле не улажено ничего… Он стремится проникнуть в суть вещей — и под нее. Он ищет некое сверхчувство, не довольствуясь поверхностностью; ему плевать, как вещи выглядят, — он хочет знать их суть. Конечно, в этом есть своего рода непристойность…»

Она задумалась в этом направлении, затем произнесла вслух одно слово — потому что хотела его услышать, попробовать на вкус:

— Фасад!

«Да, мистер Пестрикс, — подумала она, — иногда вы находите верное слово. Точное слово — среди уймы прочих. Среди множества других, никуда не годящихся».

Она положила книгу на столик рядом с собой и замерла на миг, сидя в постели, не решаясь погасить свет. Взглянула на запертую дверь — и прислушалась.

У Роуленда была привычка открывать двери очень