Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд

Теперь для нее О'Хара навсегда стал таким: грустным и немного одиноким, пусть и пребывающим на вершине жизни, – со всем своим бизнесом, с новым особняком, собаками, лошадьми и прочей мишурой, полагающейся джентльмену. Он тоже как будто бы поднял голову и серьезно сказал ей: «Я играю».

Сабина давно пришла к пониманию главного: вкус жизни можно почувствовать, лишь избавившись от мелких правил и ограничений, мешающих дышать, то есть отринув связи, убеждения и традиции, к которым ее настолько долго приобщали и приучали, что в конце концов она взбунтовалась. За ее равнодушным видом и изощренным мышлением скрывалась настоящая искренность, заставляющая ее с прямотой стрелы устремляться к цели и отыскивать друзей только среди тех, кто, по ее мнению, «состоялся». Она не выставляла это определение на всеобщее обозрение, полагая, что подобное человеческое качество вряд ли интересно кому-то, кроме нее самой; да и для себя она обрисовала присущие этим людям признаки только в общих чертах, не вдаваясь в подробности. «Состоявшийся» человек, в ее смутном понимании, жил по собственным принципам, умел выстоять в противоборстве с обществом, не зависел от какого-то определенного окружения, гордился своей индивидуальностью и мог обосноваться где угодно, куда бы ни забросила его судьба, чтобы жить там полнокровно и счастливо. Как ей довелось узнать, такие люди встречались редко, но все равно их можно было увидеть повсеместно, взять хотя бы Джона Пентланда, О'Хару, Оливию или Хиггинса.

И она предпочла искать общения среди обладающих этим качеством личностей, тихонько расставляя их вокруг себя, чтобы в любой момент, если вдруг что-то пойдет не так, найти опору в их кругу. Она все делала молча, не восклицая во всеуслышание «Свобода», «Свободная любовь» и «Право каждого жить так, как он хочет», ибо у нее хватало культуры и воспитания осознавать нелепость расхваливания подобного товара; к тому же она была ярой индивидуалисткой, не склонной к миссионерству. Возможно, в этом и заключалась ее невозмутимая сила, служившая источником беспокойства для таких людей, как Энсон и тетушка Кэсси. Для последней сама мысль о том, что Сабина не испытывает к ней ровным счетом ничего, даже презрения, показалась бы невыносимой, – ведь как вынести равнодушие старухе, всю жизнь управлявшей чужими судьбами, каково осознать, что отвергнутая когда-то Сабина относится к ней со смесью жалости и иронии? Невыносимо изо всех сил пытаться, но так и не вывести равнодушную нахалку Сабину из себя; невыносимо знать, что та каждую минуту наблюдает за тобой зелеными глазищами, пронзает взглядом, будто ты букашка, и в конце концов приходит к выводу, что ты не просто букашка, а самое ничтожное из всех насекомых. Те, кто видел суть этой своевольной рыжей женщины, были от нее без ума, а те, кто ее не понимал, исходили злобой. А ведь суть-то никаким секретом не являлась: будь собой, будь дружелюбным, человечным, будь «состоявшимся». Сабина терпеть не могла сентиментальность, чувства напоказ и фальшивую благопристойность.

Появление Сабины в этом респектабельном, самодовольном и спесивом мирке мало-помалу начало раскалывать его. Что-то во взгляде холодных зеленых глаз, в металлических нотках голоса, в неожиданных метких замечаниях, сделанных в самый неподходящий момент, наполняло тетю Кэсси и подобных ей недовольством, а в людях, похожих на Оливию, зажигало искры непокоя и бунтарства. Сама Оливия с каждым новым днем все яснее и яснее замечала эту разницу, а временами подозревала, что не укрывается она и от глаз грозного старика, ее свекра. И происходящее имело для всех особое значение, потому что Сабина чужачкой здесь не считалась: будь она ею, то насмешки отлетали бы от обитателей Дарема, как стрелы от спины броненосца. Но Сабина была своей и отличалась от любых чужаков тем, что воздействовала на людей изнутри.

Однажды в жаркий, душный июньский вечер Сабина преодолела свою ленивую скуку и все-таки затеяла в Брук-Коттедже званый ужин – ужин, отлично организованный, со вкусной едой, во время которого ярко накрашенная хозяйка в пугающе роскошном наряде восседала во главе стола и, так сказать, окатывала своих гостей волнами безразличия, с извращенным удовольствием наблюдая за реакцией. Прием получился очень скучным: Сабина уже много лет не приглашала в дом тех, кто был не способен самостоятельно развлечь себя беседой, и теперь, вернувшись в мирок, где люди собирались по какой угодно причине, кроме искренней радости лицезреть друг друга, она решила не прикладывать никаких усилий. И это оказалось не единственным провалом, потому что Тереза, в честь которой и давался прием, вела себя точно так же, как на балу в Пентланд-Хаусе. За столом царили напряжение и вымученность, неискушенные юнцы не знали, что им делать, а Сабина с Оливией чувствовали опустошение. О'Хара тоже был там, так как Сабина все же решила сдержать данное ему обещание, пусть и наполовину; но даже он сидел притихший, на смену его дерзости и отваге пришла какая-то мальчишеская застенчивость. Ужин захлебывался в апатии; она, как волшебные чары, окутала гостевой домик, как окутывала и старый особняк на другом берегу реки.

Оливия пришла к Сабине едва не вопреки собственной воле, устав после долгого разговора с тетушкой Кэсси, явившейся в Пентланд-Хаус и прожужжавшей ей все уши о слухах про роман Сибиллы и соседа-ирландца. Когда после ужина появилась возможность подняться из-за стола, Оливия тихонько проскользнула в террасный сад[29], испугавшись, что ее опять втянут в натужную и неестественную беседу. Единственное, о чем она сейчас мечтала, это чтобы ее оставили в покое.

Погода была прекрасная, хотя и жаркая, как положено летом, сапфировый купол чистого неба усыпали бриллианты звезд. Перед домом за низкой садовой оградой до самых далеких дюн раскинулся темный ковер болотистых пустошей, с наступлением сумерек казавшийся иссиня-черным на фоне ослепительной белизны пенистого прибоя. Оливия, ощутив под подошвами серебристых туфелек влажность густой травы, на секунду остановилась, завороженная подспудным полумистическим желанием слиться с красотой окружающей природы, раствориться в густом ароматном воздухе, наполненном запахами раскрывающихся бутонов и прорастающих сквозь землю трав, дыханием моря и солончаков, скрыться там, где есть все и нет ничего, плыть в потоке вечности. Она всем своим существом явственно чувствовала, как теряется в безвременье сил и эмоций, океана и пустошей, рвущихся вверх зеленых стеблей и сапфирового купола в алмазах над головой. Впервые в жизни она узрела неведомую мощь без конца и без края, равнодушную к мелким жалким созданиям, включая и ее, и всех тех, кто собрался в