Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд

– Мама, а почему ты перестала выезжать на конные прогулки? – спросила она. – Мне бы очень хотелось покататься с тобой. Мы с О'Харой предпочитаем делать это по утрам, к тому же у тети Кэсси тогда не будет больше причин болтать о нашей с ним связи. – Девушка подняла глаза: – Тебе он понравится. Он не может не понравиться.

Оливия видела, как дочка пытается ей помочь, хоть чем-то развлечь, заставить позабыть про печали.

– Мне он уже нравится, – ответила Оливия, – очень нравится.

Затем она поднялась со стула и сказала:

– Я пообещала Сабине съездить с ней сегодня на автомобиле в Бостон. Мы отправляемся через двадцать минут.

И она быстро зашагала прочь, сознавая, насколько опасно оставаться в комнате дольше и продолжать обсуждать подобные темы, пока Сибилла наблюдает за каждым ее движением со всем пылом и свежестью юности. Девочка только-только начинала жить.

После этого разговора у Оливии в голове отложились две важные вещи: во-первых, Сибилла считает О'Хару человеком средних лет, чуть не стариком, более не способным на любовь и романтику; во-вторых, святая вера Сибиллы в то, что любовь прекрасна и что однажды ей обязательно встретится идеальный мужчина, может легко обернуться большой трагедией. Но чем тут поможет мать? Где найти для дочери подходящего человека? И если таковой вдруг отыщется, то не придется ли им обеим столкнуться с сопротивлением Джона Пентланда, Энсона, тети Кэсси и всего многочисленного семейства?

Ибо Оливия прекрасно понимала, что юноша, которого так ждет Сибилла, наверняка не покажется Пентландам пристойной партией. Это будет человек, наделенный качествами О'Хары или даже Хиггинса, их конюха. Было совершенно ясно, чем Сибиллу привлекают эти два чужака и отчего она все чаще и чаще спешит на встречу с ними. У них обоих имелось то, чего недоставало другим в Пентланд-Хаусе: крепкий, пусть и сложно определимый стержень, пламя в душе, жизненная сила. Ни кровь, ни обстоятельства, ни традиции, ни богатство не заставили бы их вести вялое и пустое существование, лишенное необходимости борьбы, сопротивления, стремления вверх. Они бы ни за что не затерялись в тумане невразумительной болтовни. И О'Хара с его карьерой и энергией, и Хиггинс с его кроличьими любовными авантюрами и близостью ко всему земному воплощали в себе неутолимую жажду жизни. Им каким-то образом удавалось добираться до сути вещей – со всеми их вкусами и изобилием.

Оливия шагала по коридору вдоль большого зала и смеялась, вспоминая названия единственных трех книг, которые вышли из-под пера представителей их рода: «Семья Пентланд и колония Массачусетского залива», «Карнизы старых бостонских домов» и «Беседы и прогулки по кладбищам Новой Англии». Она вспомнила, как Сабина однажды едко отозвалась о Дареме: это место, где мысли становятся «все возвышеннее и реже».

И вместе с тем Оливия была напугана тем, что в окружающем ее зачарованном мире единственными подлинными ценностями виделись только достоинства О'Хары и Хиггинса. Ей тоже страстно хотелось жить, ведь она пока и не жила вовсе, поэтому она понимала свою романтичную юную дочь, слепо и неумело нащупывающую суть этой самой жизни. Девушка чувствовала, что эта суть где-то рядом и ждет ее, просто пока непонятно, где именно надо искать.

Сабина смотрела вслед идущему в сумерках через луга О'Харе, и внезапно ее озарила догадка о том, что творится у него глубоко внутри. Ключом, открывавшим тайники души ирландца, являлось его абсолютное одиночество, и ключ этот был ей давно знаком, ибо в жизни Сабины тоже не было ни минуты, за исключением редких мгновений ее нахождения близ Кэллендера, когда она бы мучительно не ощущала себя одинокой. Даже в обществе собственной дочери, чудачки Терезы, она оставалась сама по себе. Вглядываясь в свою жизнь с той же страстной поглощенностью, с какой сейчас она смотрела вслед быстро удаляющемуся мужчине, Сабина давным-давно поняла, что одиночество – это проклятие свободных людей, а также всех тех, кому удалось немного приподняться над средним человеческим уровнем. Оценивая окружающих, она замечала, как одиноки старый Джон Пентланд, Оливия… да и Тереза тоже – не зря же девушка бродила по пустошам и болотам в поисках жуков и редких растений. Вот Энсон Пентланд никогда не был одинок: он влился в толпу своих друзей и приятелей, ничем от них не отличаясь, и у него в изобилии имелись традиции и фетиши, которые он разделял с тетушкой Кэсси. Тетя и племянник плотно вплелись в ткань жизни, став неотъемлемой частью этого огромного гобелена.

И из всех них (как ей казалось после все более и более частых встреч с О'Харой) ирландец был самым одиноким. Его окружали друзья, десятки, сотни друзей в разных слоях общества, начиная от доков, в которых он провел детство, и заканчивая Даремом, где лишь Пентланды относились к нему с холодком. Он быстро сходился с людьми, обладая одним неотразимым качеством. Оно светилось в глубине его добродушных голубых глаз и таилось в уголках полных, довольно чувственных губ: искреннее участие, помогавшее ему понимать страхи, надежды, амбиции и слабости других. Это качество, бесценное для политика, побуждало врагов несправедливо обвинять его в неразборчивости. Наверное, сами небеса даровали ему способность заводить друзей, ибо целые бостонские кварталы были готовы идти за ним хоть на край света; и все же, несмотря на непринужденность и теплоту его отношений с людьми, некая дымка отгораживала его от них. Он чувствовал себя как дома в трактирах с работягами и на завтраках в охотничьих клубах, но часть его оставалась незримой для мира, хотя именно в ней и таился подлинный О'Хара: необыкновенно чуткий, романтичный, нерасчетливый, страстный, опрометчивый и не слишком щепетильный ирландец. Сабине довелось познакомиться с этим О'Харой, когда он на мгновение предстал перед ней, заговорив об Оливии Пентланд. И теперь, вспоминая его, Сабина Кэллендер – такая суровая, такая циничная, такая недоверчивая – сдалась, как и многие другие до нее.

Стоя в гостиной, этот большой, сильный и уверенный в себе человек неожиданно превратился в маленького мальчика, похожего на того, которого когда-то глубокой ночью много лет назад она обнаружила на тротуаре перед своим парижским домом на улице Тильзит. Она на секунду остановилась, приглядываясь, а потом подошла и спросила: «Ты почему в одиночестве сидишь в такой час на улице?» Мальчик поднял голову и серьезно ответил ей: «Я играю».

Это случилось в далеком прошлом, и ребенок наверняка успел превратиться в мужчину, но его лицо с необыкновенной отчетливостью всплыло в памяти