Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин
Разлука, хоть и временная, представлялась неизбежной. Любыми средствами надо было стремиться к интеллектуальному совершенствованию, а уж мы должны были направить свои усилия на то, чтобы одновременно сохранить и те привлекательные качества, и ту душевную нежность, которыми до сих пор Шарль так радовал нас. Таковы были наши размышления и планы на будущее.
В конце концов было решено, что я вместе с ним поеду в Париж. Там я на месте смогу оценить достоинство университета и методы обучения, бытовавшие в столице, а также посоветоваться с некоторыми из прославленных светил, с которыми я познакомился в доме маркиза де Дамвиля. Маргарита отказалась сопровождать меня. Ее отец умер, и она не допускала мысли, что бросит детей на более или менее продолжительное время, а наше брачное соглашение о постоянном жительстве в деревне отвращало ее от переезда всей семьей в Париж. Она сказала, что, возможно, приедет ко мне, когда дело будет улажено, и сопроводит меня обратно к тому месту, где я обрел свое счастье, но куда мне уже не было суждено вернуться с миром.
Когда наконец все приготовления были завершены так, как казалось соответствующим важности случая, я отправился в столицу, где был лишь раз за истекшие десять лет, да и то очень недолго. Предшествующее посещение было связано с очень печальным обстоятельством — смертью маркиза де Дамвиля. Мы с Маргаритой были призваны к нему и прибыли всего за несколько дней до его кончины. Несмотря на исключительную слабость, вызванную поразившей его смертельной болезнью, он сохранял ясность мысли и беседовал с нами с самым нежным и ласковым видом. Он поздравил нас с нашим взаимным счастьем, и положение, в котором мы нашли его, на грани вечного забвения всего земного, предполагало искренность и неподдельность его чувств. Он поблагодарил меня за такое выполнение обязанностей супруга, которое, как он сказал, могло бы послужить примером любому. Он похвалил свою проницательность и решимость, которые столь счастливо спасли мою добродетель и составили счастье его дочери, и выразил уверенность, что теперь я окончательно освободился от привычек, ранее внушавших ему большие опасения. Одновременно он заклинал меня всеми святыми не отступать от принятых благих решений и никогда не менять место жительства, где я обрел всю полноту счастья, доступного человеческой душе. «Не позволяйте, — сказал он, — увлечь себя тщеславию; не ослепляйтесь показным блеском и пышностью, не приближайтесь к круговерти разгульной жизни! Живите в кругу семьи, поощряйте домашнюю привязанность, будьте утешением и радостью жене, заботьтесь о нынешнем и будущем благоденствии детей и не сомневайтесь, что тогда вы не вызовете презрения и не будете названы неблагодарным членом общества!»
Таковы были последние наставления маркиза де Дамвиля. Превосходный человек! Как плохо усвоил я твои уроки! Каким злом отплатил за твою доброту! Он умер на шестой год нашего брака. Глубокая печаль, в которую ввергло меня это событие, не вызывала во мне ни малейшего желания вступать в отношения или встречаться с представителями света и побудила покинуть Париж, едва лишь останкам усопшего были отданы последние почести.
Теперь же, по прибытии в столицу, я тотчас начал стремиться к тому, чтобы восстановить знакомства с доброжелательными и известными людьми, в большей своей части составлявшими круг маркиза де Дамвиля. Они отнеслись ко мне с симпатией и вниманием, которые обычно присущи воспитанному уму. После десятилетнего перерыва новая встреча с ними доставила мне несказанное удовольствие. Кое-кто из них уже умер, другие по различным причинам разъехались по разным частям Франции или Европы. Однако большую их часть я застал в этом прославленном городе, поистине столице цивилизованного мира. Король и раньше отличался любовью к словесности и изящным искусствам, а последующие годы, умерив его честолюбие и жажду славы, лишь добавили нового пыла его более высоким устремлениям. Свобода поведения и отточенная непосредственность, характерная для его манер, определили выбор столицы, в которой он обосновался.
Своих бывших друзей я нашел повзрослевшими, с манерами более утонченными и отшлифованными безмолвным течением времени. Познания их возросли, взгляды стали шире, беседы — увлекательнее и поучительнее, поведение — мягче и естественнее. Но если в их характерах и произошел переворот, то мой претерпел еще более ощутимые изменения. В свое время я знакомился с ними со всем жаром и самонадеянностью юности, не помышляя ни о чем, кроме рыцарства и надуманных понятий чести, не обладая иным опытом, кроме жизни в военном лагере. Я был порывист, легкомыслен и распущен. Я не задерживался надолго ни над одним из цветков познания, чтобы собрать его мед, моя душа постоянно пребывала в возбуждении, томимая страстями игрока. Теперь в ней царил покой, умеренность и невозмутимость. Общество Маргариты значительно повлияло на совершенствование моего характера: я жил не в праздности и дикой уединенности, но, погруженный в созерцание и изящную словесность, я переживал чувства мужа и отца, привязанного к своей семье. Возможно, именно эти чувства и являются лучшей школой гуманности: человек, которого обстоятельства вынуждают постоянно проявлять лучшие свойства своей природы, неизбежно будет превосходить себе подобных в доброте и готовности облегчить горе ближнего.
Не покажется ли странным, что, находясь в Париже в окружении людей, отличающихся познаниями и свободной доброжелательностью, я оказался под влиянием иных чувств по сравнению с теми, что испытывал в последнее время? Я походил на человека, который долго страдал на лишившемся припасов судне, или на беженца из осажденного города, который внезапно очутился за роскошным столом, уставленным самыми изысканными яствами. Каждое блюдо обладало утонченным вкусом, каждый сорт вина — восхитительным ароматом, не ощущавшимся ранее. Не следует думать, что моя любовь к Маргарите уменьшилась; о ней уже достаточно сказано в ходе моего повествования; невозможно себе представить более полного счастья с этой восхитительной женщиной. Если бы меня попросили выбрать место жительства на будущее и предложили мой наследственный замок в Бурделуа с Маргаритой, скрашивающей мое существование, с одной стороны, и все удовольствия, которые может предоставить Париж, — с другой, я бы не колебался ни мгновение. Но сознание