Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин
Встав поутру, я тут же направился к шкафу, куда накануне вечером спрятал свой выигрыш. Я разложил перед собой золото. И смотрел на него, не отводя взгляда. Через некоторое время взор мой устремился в пустоту. Нетерпеливыми шагами я пересек комнату. Казалось, все демоны завладели моей душой. Впервые в жизни я ощутил борьбу между совестью и пороком. Впрочем, я был далек от того, чтобы предвидеть весь позор разорения, которому вскоре было суждено поглотить меня. Мое сознание ни на мгновение не допускало мысли о возможности какого-либо несчастья. Как, вероятно, часто бывает с игроками, я полагал, что либо выиграю, либо останусь при своих. Я не учитывал необузданности собственных страстей. Я не сомневался, что сумею остановиться, когда захочу. Скорее я был одержим муками, присущими неопытному и оптимистичному искателю счастья в лотерее, который ни на мгновение не задумывается о сумме, поставленной им на карту, но в воображении уже владеет выигрышем и распределяет его на разные цели и лишь иногда с ужасом вспоминает о возможности проигрыша и со страхом предвидит плачевность ситуации, когда он будет лишен всего этого воображаемого богатства. У меня впервые открылись глаза на реальное положение дел, и я изо всех сил схватился за соломинку, которая могла вынести меня из бушующего океана. Кроме того, смутно и неохотно, но я ощущал безнравственность своего замысла. Азартная игра необязательно противоречит представлениям о великодушии, но, когда человек играет с единственной целью улучшить собственные обстоятельства, он должен быть глупцом, если ему время от времени не приходит в голову, что проигрыш окажется для партнера столь же глубоким несчастьем, как и благодатью для выигравшего. Я уже не говорю о том, что человек, превращающий таким образом развлечение в способ извлечения выгоды, теряет достоинство и честь и ставит себя на одну доску с самыми корыстными и жадными ростовщиками.
И хотя я был далек от того, чтобы сознательно планировать обогащение с помощью этого позорного средства, волнение, охватившее меня, побуждало еще раз вернуться к игорному столу. Я не был расположен к тому, чтобы обременять себя размышлениями; литературные дискуссии и состязания в блеске отточенного ума, которые прежде доставляли мне столько удовольствия, потеряли для меня всякую привлекательность; теперь единственное, что могло отвлечь меня от бушевавшей внутри бури, — накаленная атмосфера игры. Я выиграл вторично и утвердился в своих намерениях. Не стану повторять, каковы они были. Достаточно сказать, что надежды мои стали более пылкими, уверенность в необходимости этого источника более твердой, а опасения, что эта последняя попытка может оказаться неудачной, еще более мучительными.
В следующий раз я проиграл ровно половину того, что выиграл. Затем последовало несколько дней, когда выигрыши и проигрыши почти регулярно чередовались. Это, как вскоре стало мне совершенно очевидным, повергло меня в еще большее отчаяние. «Нет, — восклицал я, — не для того я вступил на столь мучительный путь. Не для того я покинул образованное общество, которое в последнее время доставляло мне столько удовольствия, и бросился в бушующее море треволнений. Я прибыл сюда не для развлечений, как мальчик. И не как тот, кто был взращен на лоне невежества и роскоши, искать себе облегчения от бремени собственного существования и стимул для оживления своего оцепенелого духа. Неужто я обречен на вечную неудачу? Неужто я осужден на возделывание клочка земли, который ничего не воздаст мне взамен и будет вечно бесплодным? Неужто понапрасну я управляю своими страстями и напрягаю внимание? Неужели я лишь игрушка бесконечных надежд, опасений и мучительных желаний? Неужели я жертва обстоятельств, заложник страстей, вечно возбуждаемый манящим благом и постоянно обманываемый?»
Этот образ мыслей незаметно подвел меня к самым сумасбродным поступкам. Прежде всего он подтолкнул меня к кругу заядлых игроков. Истинно состоятельные люди отшатывались от предлагаемых мною ставок, так как, хотя они и были в какой-то мере отравлены ядом азарта, их болезнь не столь глубоко укоренилась, как моя, а кроме того, они не были одержимы таким отчаянием. Мои нынешние партнеры всем, за исключением меня, были известны неспособностью выплатить в случае проигрыша те суммы, на которые играли; нет, можно сказать, что этот факт в каком-то смысле был известен и мне точно так же, как остальным, но я упрямо закрывал на него глаза. Однажды вечером у одного из этих людей я выиграл очень крупную сумму, которая не была выложена на стол, так как я позволил ему играть, взяв с него слово чести. О последствиях этого несложно догадаться. На следующее утро этот человек отбыл из Парижа, и больше я о нем никогда не слышал.
До этого происшествия меня преследовала полоса неудач. Я претерпел череду серьезных проигрышей, и, когда играл с упомянутым выше негодяем, пыл мой возрастал, по мере того как мне начало везти, и я стал питать надежду на то, что удастся отомстить фортуне за ее суровость ко мне в последнее время. Моя боль, — впрочем, почему я должен использовать столь обыденное и мало что говорящее слово? — мои мучения стали тем нестерпимее, когда я обнаружил, что этот человек, тот самый, который обобрал меня уже на значительную сумму, теперь исчез, оставив меня без малейшего дохода от моего выигрыша.
Вам не дано испытать и даже представить себе муки игрока, такого игрока, как я, играющего с целью поправить свое состояние, вспоминающего о жене и детях, которые ему дороже, чем кровь собственного сердца, бросающего на кон свои родственные связи подобно древним германцам32 и осознающего, что все их будущее счастье зависит от одной карты! Ад — не более чем выдумка священников для одурачивания глупцов и трусов. Ни одно их изобретение не сравнится с тем, что испытал я! Картина последовательно чередующихся языков пламени и ледяной стужи — лишь слабый слепок бесконечной смены надежды и страха. Никакие пытки не могут идти в сравнение с этим состоянием души. Игрок считался бы самым несчастным существом из всех живущих, если бы не был самым презренным. Разложите в определенном порядке десять клочков раскрашенной бумаги, и он уже сам не свой от непомерной страсти. Лишь остатки совести не позволяют ему пуститься в пляс и обнаружить всю порочность своей