За высоким плетнем - Виталий Александрович Закруткин

Пока Федор раздевался, старуха поставила среди кухни деревянное корыто, налила в него из чугуна горячей воды, подала мыло и заставила Тимофея Степановича помочь сыну.

— Помой дитю голову да спину хорошо потри. Вот тут, на табурете, холщовая ветошка.

Отец и сын, пересмеиваясь, склонились над корытом, и Тимофей Степанович, держа в руке намыленную ветошку, докрасна натер Федору бока и спину, слил ему на голову из кувшина холодной воды и подал чистое, пахнущее мятой полотенце:

— Утирайся, сынок.

Через несколько минут, вздыхая и покряхтывая от удовольствия, Федор вошел в горницу, которую в доме именовали залом. В зале стояли накрытый вышитой скатертью старинный комод, окованные железом материнские сундуки, широкая деревянная кровать с красным одеялом. На подоконниках, за марлевыми занавесками, были разложены баночки, свечи, всякие квитанции, семена на пожелтевших от солнца бумажках.

Прямо над комодом, окруженные веночками из бумажных цветов, висели две увеличенные фотографии: на одной был изображен погибший под Бреслау танкист Прохор Максимов, на другой — Федор, верхом на коне, с вынутым из ножен клинком.

Заметив, что Федор смотрит на фотографии, мать сказала, сгоняя слезу со щеки:

— Хоть ты, слава богу, вернулся, а Прошенька и похоронен в чужой земле. Только награду его да извещение нам и прислали.

Постукивая пальцами по комоду, Федор смотрел на улыбающееся лицо старшего брата и вдруг подумал: «А что Прохор сказал бы, ежели бы узнал про эти самые двадцать сотых?»

— Какую награду прислали вам? — угрюмо спросил он.

Мать достала из сундука военкоматское извещение о смерти, к которому был пришпилен орден Отечественной войны II степени.

Федор осторожно погладил ладонью орден и, положив его на комод, под фотографию, сказал глухо:

— Нехай тут полежит, маманя...

Вечером семья Максимовых оказалась в сборе. Когда зашло солнце, вернулась с поля Паня, высокая девушка с белокурой косой, очень похожая на отца. Ждали только самого младшего, Костика, ученика ремесленного училища, но пароход опоздал, и Костик приехал в восьмом часу.

Вся семья села за стол в большом зале. Мать сварила вкусный, наваристый борщ, зажарила двух цыплят. Тимофей Степанович принес из погреба бутыль прошлогоднего ладанного вина и подмигнул Федору:

— Может, ты больше водочку уважаешь?

— А есть? — спросил Федор.

— Есть маленько, своего изделия. Из кукурузы гнал осенью.

— Давайте водки,— согласился Федор.

Они чинно выпили по полстакана водки и принялись за обед. Тимофей Степанович поглядывал на сына из-под насупленных бровей, словно выпытывал: чем Федор дышит? Но Федор молчал, изредка подшучивая над Костиком, который, примостившись рядом, не отрывал от брата глаз.

— Ну, как же оно там, в Германии? — спросил Тимофей Степанович.— Привыкли к вам немецкие жители?

— Любые люди к настоящему порядку быстро привыкают,— уклончиво ответил Федор.— Но, окромя немцев, там еще есть наши союзнички, которые, того и гляди, вцепятся нам в глотку.

Старик помрачнел и кинул сердито:

— Может, они обратно войны захотели?

— Власти они хотят,— угрюмо пояснил Федор,— такой власти, чтоб хозяйновать над всем светом и законы свои установить...

Поддерживая бутыль смуглой, жилистой рукой, старик разлил по стаканам вино.

— А чего у вас там говорят про атомную бомбу? Она взаправду такую силу имеет?

— На каждую силу есть другая сила, батя. Недаром говорят: волков бояться — в лес не ходить.

Мать вслушивалась в разговор, поглядывая на Федора испуганными глазами.

— Ох, сыночек, неужто война опять начнется? Не приведи, господи! — жалобно сказала она.— Сколько народу сгибло. Разве ж это можно?

— Войну им не так легко начать, маманя,— рассеянно отозвался Федор,— они не поднимут свой народ на войну, а пакостить нам будут...

Он поднялся из-за стола и, сунув руки в карманы, заходил по комнате. Радостное чувство умиления, свойственное человеку, вернувшемуся домой после долгой разлуки, волновало его. Люди, сидящие с ним в этой комнате, были самыми дорогими для него людьми, и каждый предмет был знаком с детства: и этот черный комод, и стол, у которого одна нога была доделана отцом из вербы и потому была гораздо светлее других, и вытканный матерью пестрый коврик, и лампада в виде летящего голубя, подвешенная под дедовской иконой, такой темной, что уже давно нельзя было различить, кто на ней изображен. И он, шагая по комнате и на ходу всматриваясь в эти предметы, вспоминал все, что было связано с ними, и горячее умиление не покидало его.

Но в то же время Федор испытывал что-то гнетущее. Это неприятное чувство возникло еще на пароходе, после разговора с кузнецом Архипом, и еще больше усилилось в саду, когда отец сказал, что колхозники в память Прохора прирезали дополнительный участок земли к отцовской усадьбе.

«Нет, отец стал другим,— с тревогой подумал Федор,— что-то в нем переменилось, и он, видно, не хочет говорить об этом».

Взглянув на сидящего у стола отца, Федор спросил осторожно:

— Ну, а в колхозе как дела, батя?

Тимофей Степанович усмехнулся:

— Дела идут, контора пишет. Колхоз наш работает не дюже добре...

— А сколько, к примеру, вы, батя, трудодней заработали в прошлом году? — поинтересовался Федор.

Тимофей Степанович вздохнул:

— Ты меня в пример не бери, сынок. Мне на спаса пятьдесят четыре года стукнет, и сила у меня уже не та. Надысь ходил до фершала, так он говорит, камень у меня в печенке образовался. Тебе, говорит, Тимофей Максимов, тяжелую работу нельзя работать...

— Бате прошлый год только двадцать шесть трудодней записали,— вмешался Костик,— а то они все болели.

Федор хотел было спросить о том, как отец, при его болезни, смог засеять рожью свой огород, наловить сельдей, возить в город масло, но, заметив умоляющий взгляд матери, замолчал.

— Шел бы ты, Федюшка, спать, тебе, чать, надо отдохнуть с дороги,— сказала мать.

— А где вы мне постелили, маманя? — спросил Федор.

— Да тут же у залику и постелю.

Федор остановился возле сидящей у края стола сестры, которая молчала весь вечер, и ласково тронул ее за плечо.

— Знаешь что, Паня? Постели-ка ты мне во дворе. Хочется мне в прохладе поспать.

— Что ты, сынок! — испугалась мать.— Там тебя комары заедят. Их, как солнце зайдет, тьма-тьмущая летит.

— Ничего, маманя, от комаров я как-нибудь уберегусь, это не смертельно,— пошутил Федор,— а мне уж дюже хочется свежим воздухом подышать.

Мать и