Убежище, или Повесть иных времен. Роман - София Ли
Едва он уехал, как мне подумалось, что такой посланец может оставить лорда Лейстера равнодушным к содержанию письма, орошенного моими слезами. Увы, раз вступив в лабиринт предположений, охраняемый роковым стражем — ревностью, выбраться из него почти невозможно. Судьба не оставила мне иной отрады, кроме ласковых утешений Эллинор: не будь ее, моя печаль перешла бы в недуг, но в часы отдыха (мы помещались в одном покое) она не жалела сил, чтобы успокоить и ободрить меня. Несравненная сестра моя! Какой душой ты обладала! О, почему лишь слезами могу я воздать должное твоему безграничному великодушию?
Наконец лорд Брук прибыл гонцом из лагеря и при первой возможности вручил мне письмо милорда. Он писал, что я нашла средство превратить обвинителя в виновного, и умолял простить его недостойную ревность, которая сама себе служит наказанием. Моя полная покорность приказаниям королевы и то явное удовольствие, которое я получала от бесед с его племянником, отравляли каждую минуту его жизни с тех пор, как я появилась при дворе. Разносторонние таланты сэра Филиппа, одинаковый со мною возраст, благородство характера делали его опасным соперником. «Во мне нет низменной ревности, не желающей ни с кем делить твое общество, — продолжал он. — Нет, Матильда, лишь сердцем твоим я хочу владеть безраздельно. И как ни тяжка была бы для меня потеря, я не хочу удерживать тебя дольше, чем ты сама того пожелаешь. В том мучительном положении, в котором мы оказались, и меньшего довольно, чтобы встревожить сердце, столь жестоко пострадавшее за свою прямоту. Однако чувство справедливости не позволяло мне считать твоей виной то, что было нашим общим несчастьем, и я решил схоронить в груди своей все убийственные предположения и не мучить тебя более из-за страсти, которую, оставаясь к ней холодна, ты не осмеливалась решительно отвергнуть. Но то, что грубый и пошлый ум побудило бы к ревности, во мне с корнем вырвало эту слабость, ибо ничто, кроме безупречной невинности, не смогло бы подсказать тебе избрать моего предполагаемого соперника послом твоей любви. Истина и доверие озарили своим светом мои смятенные чувства, любовь дышит в каждой бесценной строке. Чем, чем искуплю я перед тобой свою несправедливость? Я не могу долее жить, пока не склонюсь смиренно к твоим ногам и не получу прощения, которое, боюсь, никогда не сумею заслужить. Я наконец решил довериться леди Арундел — несчастье и жизненный опыт, несомненно, научили ее хранить тайны. Ее дом — единственное известное мне уединенное жилище, куда тебе можно приезжать без опасений. Скажись больной, и королева не заподозрит в просьбе удалиться на некоторое время в дом моей племянницы ничего, кроме очевидного желания укрыться от утомительной суеты тревожного времени. Я предупрежу леди Арундел, чтобы она готова была принять тебя, и сам, как только мои обстоятельства позволят, поспешу к тебе, чтобы оживить твое одиночество. О, любовь моя, — так заканчивалось письмо, — кто смог бы вынести муку сомнений, не будь таким блаженством миг примирения?»
И он воистину был блаженством! Все радости моей жизни померкли перед этой минутой. Я словно ступала по воздуху, и мне стоило немалого труда сохранять вялый и болезненный вид. Елизавета, которую болезни раздражали, поскольку сама она не была им подвержена, легко согласилась на то, чтобы я провела месяц у леди Арундел, и та встретила меня с большой радостью. Я поняла, что ей известно лишь о нашем браке и что мой супруг умолчал о тайне моего рождения. Леди Арундел отвела мне великолепные апартаменты, которые замыкал салон, выходивший окнами на Темзу. Эта комната благородных пропорций была украшена бесценными живописными полотнами, иные из которых были незаконченны, и некий известный художник часто посещал дом для работы над ними. Этому человеку леди Арундел поручила написать мой портрет, с тем чтобы мне легче было коротать время в отсутствие милорда и чтобы приготовить для него приятный сюрприз. Как-то раз в красочном наряде, выбранном для этой цели, я ожидала в салоне. Я слышала, как вошел художник, но каково же было мое изумление, когда в следующую минуту я увидела его у своих ног! Возмущенная, я обернулась к нему. О, боги! То был мой супруг, мой Лейстер, неузнаваемый в этом наряде, в котором он, по уговору с леди Арундел, решил приходить вместо живописца всякий раз, как сможет, не рискуя чрезмерно, навестить нас. От него мы узнали чрезвычайно важную новость: Небеса выступили на стороне Елизаветы против Армады23 и принесли ей победу, которая едва ли оказалась бы под силу ее флоту. При этом известии, означавшем, что лорд Лейстер в безопасности, мое сердце исполнилось ликования; когда же восторг любви слился с радостью прощения, я почувствовала, что более мне ничего не нужно от жизни.
Теперь я уже научилась предупреждать подозрения, и так как сэр Филипп, в восторге от того, что может видеться со мной вне холодных условностей придворного круга, стал почти ежедневным гостем, я решила положить конец его надеждам, даже если придется частично посвятить его в тайну. Порой мне было до слез грустно видеть, как он гонится за призраком и впустую тратит золотые годы юности. О Сидней, ты был достоин лучшего жребия, и я была бы поистине несчастна, если бы в том, что он стал горек, видела свою вину, но нет — я чтила и уважала тебя, восхищалась тобой. Скажу более: если бы сердце мое уже не было отдано другому, оно принадлежало бы тебе — тебе, кого любили столь многие женщины, к кому ни одна никогда не питала ненависти.
Приняв свое решение, я как-то раз позволила ему сопровождать меня на террасу. Обрадованный этим знаком расположения, он развлекал меня приятными и забавными шутками. Ах, есть ли на свете более мучительное чувство, чем то, что испытывают благородные сердца, когда волею судьбы вынуждены ранить друг друга? Я размыкала губы, правдивая речь готова была сорваться с них, но лишь когда сам он ласково призвал меня дополнить словами столь выразительные взгляды и поверить ему те чувства, что я пытаюсь утаить, я наконец заговорила:
— Увы, сэр Филипп! Я вынуждена сказать вам, что ваши достоинства и ваша привязанность, волею обстоятельств, стали моим единственным несчастьем.
— Что говорите вы, сударыня? — воскликнул он. — Возможно ли это?
— Это —