Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

и лакею спасением своей семьи от неминуемой гибели! Это нанесло глубокую и роковую рану моей гордости. Однако выхода не было — мы не могли отказаться от помощи, предоставленной нам в столь подходящий момент. Мы решили воспользоваться этими деньгами и возвратить их при первой возможности; на той же неделе, несмотря на уговоры Маргариты, вызванные прежней слабостью моего здоровья, а также невзирая на опасность предприятия, я отправился в кантон Солёр, решительно вознамерившись вырвать небольшое состояние нашей семьи из рук, столь бессовестно удерживавших его.

Я миновал Цюрих и часть Базельского кантона без всяких препятствий; эти районы Швейцарии не пострадали от несчастья, предшествовавшего нашему изгнанию. Я осознавал, что необходимо изменить свою внешность и избегать крупных городов и оживленных дорог. Наконец я достиг столь знакомой местности, где я провел год жизни и где впервые мне было дано передохнуть (но не избавиться) от разорения, нищеты и изгнания. Меня не связывали с этим местом приятные воспоминания; оно напоминало о позоре, печали и раскаянии. Однако таково свойство знакомых мест, что посещение их после долгого отсутствия доставляет удовольствие; я испытал облегчение после изнуряющего пути и ощутил, что воспоминания о пережитых здесь несчастьях могут стать источником удовлетворения. Меня окружали горы, бывшие свидетелями последних мгновений моего безумия; я шел по тропе, тянувшейся вдоль хребта. Последнюю часть своего пути я проделал ночью, и теперь горизонт начали окрашивать первые проблески утра. Я взглянул вниз на хижину, вид которой столь часто в моменты глубочайшего отчаяния пробуждал в моем сердце сочувствие и любовь. Я заметил, что она оставалась покинутой и не была восстановлена, в то время как окружающие ее земли, за которыми ухаживала Маргарита, свидетельствовали о проявлении большего внимания и заботы и уже начинали подавать признаки жизни. Со вздохом вспомнил я о днях, которые некогда казались мне пустыми и безрадостными.

Я подошел к дому своего покойного благодетеля, а ныне месту обитания господина Гримфельда. Он оказался худым, сморщенным человеком и, хотя едва достиг середины жизни, являл собой все черты преждевременной старости. Я открылся ему и с чувством начал высказываться по поводу его самоуправства. Он переменился в лице и выказал некоторую растерянность, как только я назвал ему свое имя. По мере того как я рисовал ему все варварство его поведения, ужасные последствия, которые оно уже повлекло за собой, и неоспоримую справедливость своих требований, он, заикаясь, начал предлагать условия для достижения соглашения. Во время этого разговора мы были одни. Однако через некоторое время в комнату вошел лакей, и на лице его господина появилось выражение удовлетворения и невозмутимости. Он с живостью ухватился за предоставившуюся возможность и, мгновенно переменив тон, приказал слуге помочь ему в задержании государственного преступника. Сначала я оказывал сопротивление, но Гримфельд изо всех сил зазвонил в колокольчик, и появились еще трое слуг, работавших в поле, но сейчас случайно вернувшихся в дом, чтобы освежиться. У меня было оружие, но я предпочел не пользоваться им для бегства; и вскоре я осознал, что, поддайся я своему негодованию и накажи Гримфельда на месте его вероломства, я бы только повредил себе.

Я был препровожден в тюрьму, где погрузился в глубокое уныние. Гримфельд был человеком богатым и влиятельным, у меня же не было ни друзей, ни возможностей для их приобретения. Закон неумолимо препятствовал моему возвращению. И как я мог не опасаться правосудия, когда сам сделал все, чтобы навлечь на себя его гнев. Я мог провести в заключении десять лет, а то и всю оставшуюся жизнь. Я искренне начал жалеть, что не остался с семьей и не отказался от всяких надежд на возмещение ущерба. Самым страшным итогом моих несчастий станет то, что я и мои дети будут осуждены на страдания, а возможно, и гибель в разлуке; что нам будет отказано в последней отраде несчастных — взаимном сочувствии и утешении.

Полный трагических предчувствий, вначале я бросился на дверь своей камеры, находясь в состоянии, близком к полному отчаянию. Я проклинал превратности судьбы, не устававшей преследовать меня. Со словами, полными тревоги и нежности, я обращался к жене и детям, с которыми, казалось, был разлучен навечно. Я призывал смерть положить конец потрясениям и непереносимым переживаниям.

Однако вскоре я пришел в себя, потребовал письменные принадлежности и сильным и выразительным языком правды написал записку в сенат. Далее мне предстояло задуматься над тем, как ее доставить по назначению, ибо я опасался, что она может быть перехвачена моим бдительным и злокозненным противником. Я пожелал переговорить с начальником тюрьмы. Он помнил меня и еще более отчетливые воспоминания сохранил о моей семье. С острой неприязнью он отозвался о характере Гримфельда, а когда я разъяснил ему сложность своего положения и обрисовал роковые последствия, которые оно может за собой повлечь, то увидел, что он в полной мере находится под впечатлением того чувства, которое я хотел ему внушить. Он корил меня за поспешное возвращение в Швейцарию вопреки очевидному запрету, но обещал, что в любом случае моя бумага будет доставлена председателю сената утром следующего дня.

Три дня, показавшиеся вечностью, я ждал ответа — я воображал себе всевозможные несчастья и готов был поверить, что закон и злокозненность преуспели в ниспровержении справедливости. Однако через некоторое время я был избавлен от своих предчувствий и неведения и предстал перед сенатом. Вероятно, мне повезло, что я столкнулся с таким простодушным и умеренным правительством, которое имелось тогда в Швейцарии. Моя просьба о возмещении убытков была удовлетворена. На суд соседей было оставлено назначение справедливой цены за мое имущество, а затем постановлено, что если господин Гримфельд откажется ее выплатить, то эта сумма должна быть выдана мне из государственной казны. Гримфельд был также приговорен к уплате штрафа за попытку мошенничества. Решенное таким образом дело вскоре было улажено, и, добившись цели своего путешествия, я радостно вернулся к ожидавшей меня с тревогой семье. Вскоре мы переехали в облюбованную нами хижину на восточном берегу озера, где и прожили в мире и спокойствии последующие шесть лет.

Глава I

Летним вечером 1544 года к месту нашего обитания-прибыл незнакомец. Он казался слабым, болезненным и бледным: лоб его был изборожден морщинами, а волосы и борода — белы как снег. На лице его лежала печать треволнений, и нетрудно было догадаться, что он измучен душевными тревогами; однако взгляд его все еще отличался живостью и проворством, хотя в нем и сквозили подозрительность и беспокойство. Его одеяние, грубое и