Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

перед семьей, которая существовала в основном за счет моего труда, был слишком настоятельным, чтобы им пренебречь. Но даже когда я был с ним, он не желал разговаривать. «Побудь со мной, — говорил он, — удели мне столько времени, сколько можешь, но молчи». Обычно он сидел, сложив руки, с невыносимо горестным выражением. То он насупливался и заламывал руки с отчаянием, способным вызвать сострадание у самого жестокосердного человека, то, сцепив пальцы, раздраженно бил себя кулаками по лбу. Временами он вскакивал и мерил комнату торопливыми, беспокойными шагами, затем в возбуждении вновь бросался на лежанку. Нередко черты лица его искажала судорога. Порой я утирал ему пот, внезапно крупными каплями выступавший у него на лбу. В такие мгновения он что-то непрерывно бормотал, но я не мог разобрать слов. Впрочем, мне удалось различить часто повторявшееся: «Клара! Генрих! Жена! Друг! Друг!» — а потом он издавал такой стон, словно у него разрывалось сердце. Временами, в разгар этих воспоминаний, он проводил тыльной стороной руки по глазам, потом глядел на нее, тряс головой и, закусив нижнюю губу, жалостно вскрикивал: «Сухо! Сухо! Иссохла вся влага моей плоти!» Затем, словно опомнившись, он испуганно вскрикивал: «Кто здесь? Сен-Леон? Подойди ко мне! Дай мне ощутить, что рядом со мной есть человеческое существо! Я часто зову тебя, но нахожу себя в одиночестве — покинут, без друзей! Без единого друга!»

Временами, когда его воспоминания были менее отрывочными, он говорил: «Я знаю, что утомил тебя! Зачем я тебя обременяю? Что за удовольствие вызывать отвращение?» Тогда я начинал успокаивать его и заверять, что нахожу удовольствие в том, чтобы облегчать его страдания. Но он отвечал: «Нет-нет, не льсти мне! Давно уже я не слышал голос лести! Но я никогда не любил ее! Нет, я знаю, что лишен способности вызывать симпатию или дружеские чувства! Почему я все еще жив? Зачем я живу, обуза самому себе, не принося никому пользы? Я почти решился, что моя тайна должна умереть вместе со мной; но ты заслужил и получишь ее».

Незнакомец не всегда пребывал в страшных муках, иногда беседа не тяготила его. У него были моменты просветления, и тогда он усмирял свою душевную тоску общением с ближним. Иногда мы беседовали о различных науках и отраслях знания, и во всех он проявлял крайнюю осведомленность. Наблюдения его были оригинальными, речь — красочной, примеры — изобретательными и наглядными, суждения — хладнокровными и проницательными. Во всем этом было нетрудно различить следы мужественного мощного гения. Иногда мы обсуждали происходящее в мире. Когда же мы обращались к событиям прошлого и людям, умершим более века тому назад, незнакомец говорил о них так, словно был непосредственным свидетелем обсуждаемых нами фактов. Я объяснял это живостью его воображения и образностью речи. Однако в такие моменты он часто обрывал себя и старался осторожно обойти то, что могло иметь личное к нему отношение. Я описывал ему сцены своей юности, рассказывал свою историю, он же продолжал хранить глубокое молчание относительно всего, что касалось его родины, семьи и приключений.

Чем больше я сходился с ним, тем сильнее становилось мое любопытство. Я места себе не находил, и мне не терпелось узнать что-нибудь о человеке, который окутал себя такой таинственностью. Иногда я забрасывал крючок, чтобы выудить из него тайну. Я говорил о различных странах, упоминал разного рода потрясения и даже преступления, чтобы с помощью какой-нибудь его случайной оговорки выяснить, откуда он родом, с кем связан или какие-либо подробности его жизни. Когда, казалось, мои вопросы подводили к желанной цели, я удваивал усилия и начинал формулировать их с мастерством умелого стряпчего. Было несколько предметов, одно упоминание о которых вызывало у него беспокойство, и он туг же прерывал меня; но сами по себе они не давали мне ключа для разгадки, не предоставляли они и материала, из которого я мог бы составить историю его жизни. Он не всегда улавливал, куда клонятся мои вопросы и намеки, но когда улавливал, приходил в ярость и громко укорял меня. Ничто с такой неизменностью не вызывало его негодования.

— Сен-Леон, — сказал он мне однажды, — не потворствуй своему пытливому уму, умерь безрассудное и грубое любопытство! В один прекрасный день я раскрою тебе ту единственную тайну, которая имеет для тебя значение. Но я уже говорил и повторю еще раз: ты никогда не узнаешь ничего ни о моей родине, ни о моей семье, ни о моих приключениях. Это ни для кого не представляет ценности, а потому никогда не будет раскрыто. Когда это сердце перестанет биться, моя история исчезнет с лика земли. К чему разглашать мои горести и позор? Неужто недостаточно того, что они разорвали мое сердце, лишили друзей, ввергли в бесчисленные несчастья и заставили претерпеть все мыслимые страдания, что они согнули меня до земли и саму мысль о жизни превратили в непосильный груз? Если же будешь упорствовать в своем необдуманном поведении, это лишь заставит меня покинуть твой кров, снова выбросит меня в мир, который я ненавижу, удары и злодеяния которого я ощущаю всем телом, подвергнет меня новым преследованиям и принудит окончить мою жалкую жизнь в тюрьме или на виселице. Пожалей меня, гостеприимный хозяин; я знаю, ты способен на великодушие. Воистину, я вынес достаточно, чтобы насытить ярость самой злобы. Ты же видишь, как я страдаю от бури, бушующей в моих мыслях без содействия какого-либо внешнего противника. Позволь мне умереть умиротворенным! Я уже недолго буду доставлять тебе волнения!

В другой раз он обратился ко мне с такими словами:

— Ты видишь, Сен-Леон, что те внутренние муки, которые я терплю, объясняются воспоминаниями о страшных преступлениях; и ты, вероятно, предположил, что в моем случае они проистекают из того же источника. Если предположил, я прощаю тебя и заверяю, что ты ошибаешься. Избавься от этого смущения, если оно посещало тебя; ты предоставил кров не преступнику! Я невиновен. Я не могу взять на себя ответственность ни за какое преступление. Пожалуй, я страдал больше, чем кто-либо другой, но грешил я мало. Я не осмеливаюсь открыть тебе причину своих тревог и источник моих бед. Удовольствуйся тем, что я намерен сделать. Я уже говорил тебе, какова моя цель. Я трезво взвесил, о чем говорить и о чем молчать.

Чем внимательнее я наблюдал за этим человеком, тем более странным и необъяснимым казалось мне все связанное с ним. Почему он так беден, обладая, по его словам, неистощимым богатством? Почему он так несчастен, обладая