Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

столь великими талантами и гением, будучи столь осведомленным в разных областях? Почему у него нет друзей, если, как он заверял, он ни в чем не преступал закон и, следовательно, должен был снискать уважение? Все, что я видел, не давало мне заподозрить в нем самозванца. Страдания его были слишком сильны и мучительны, чтобы я мог отнести их к разряду искусственных переживаний. Мощь его способностей, величавость поведения, непреодолимая искренность, блиставшая в его глазах и переливавшаяся в его голосе, убеждали в том, что он действительно тот, за кого себя выдает. Мне доводилось слышать о людях, которые, выдавая себя за алхимиков, втирались в доверие к обладавшим определенными денежными средствами и, обольщая их обманчивыми надеждами на богатство, доводили их до нищеты и разорения. С одним таким человеком я познакомился во время своего недолгого пребывания в Борделуа, однако, сочтя, что этот эпизод имеет мало отношения к развитию моей истории, я умолчал о нем, так же как и о многих других. Однако все это не имело никакого отношения к человеку, который теперь занимал меня. В действительности к этому времени я обрел, если можно так выразиться, даже большую, чем у обыкновенных людей, способность различать человеческие характеры, чтобы стать жертвой самозванства, если, конечно, не считать случаев тирании страстей, как, например, при азартных играх. Я изучил, как подобные мне проявляли себя в историческом прошлом, и сталкивался с ними в различных ситуациях и при различных обстоятельствах. И соответственно, в процессе общения я бы быстро распознал намерения негодяя, собирающегося обмануть меня. Но какие цели мог преследовать незнакомец в этом отношении? Во Франции лжеалхимик получил от меня значительную сумму денег и требовал новых. Незнакомец никогда не предъявлял ко мне подобных требований и прекрасно понимал, что, даже если бы ему удалось склонить меня к этому, я ничего не смог бы ему дать. Алхимик развлекал меня описаниями способов превращения металлов, показывал свои плавильные тигли и реторты и принимал драматические позы с целью пробуждения моего любопытства и подстегивания страстей. Незнакомец просто сообщил самым непосредственным и откровенным образом, что в его силах обогатить меня; однако он умолчал о способе предоставления обещанного богатства и воздержался от каких-либо попыток возбудить мое воображение. Вследствие же его поведения я, несмотря на собственную неспособность разрешить противоречия, окружавшие незнакомца, верил в его утверждения, и даже непроницаемая тайна, окутывавшая его историю и цели, не могла поколебать моего доверия.

Однажды к моему дому прибыли известные чиновники епископа Констанса в сопровождении иноземца в неаполитанской одежде — как оказалось, они разыскивали человека, препоручившего себя моей защите. Шарль и я работали в поле, с которого открывался вид на озеро. Первым их заметил Шарль, когда они приближались к берегу, и осведомился у меня относительно одеяния иноземца, которое отличалось от всего того, что он привык видеть. Отвечая Шарлю, я увидел, что люди намереваются пристать к берегу неподалеку от моей хижины. Это было редким явлением; наше уединение редко нарушалось кем-либо, и мы существовали в такой же изоляции от мира, как если бы жили на самом отдаленном острове Атлантического океана. Я начал размышлять о причине их появления — они мало напоминали компанию на увеселительной прогулке, я был хорошо знаком с манерой поведения судейских чиновников и тут же догадался об истинных целях их приезда. Не говоря ни слова Шарлю, я поспешил к месту обитания незнакомца и поставил его в известность об увиденном. Он согласился с возникшими у меня догадками и, казалось, впал в полную растерянность. Однако времени терять было нельзя, и после минутной вспышки отчаяния, слишком мощной, чтобы ее удалось скрыть, он поспешно вышел из летнего домика и устремился в лес. Он посоветовал мне оставить его, сказав, что в одиночестве сможет спрятаться лучше, и заметил, что мне следует встретить чиновников и сделать все возможное, чтобы рассеять их подозрения.

Как только он удалился, я распахнул окна летнего домика, снял ставни и, насколько мог, убрал все то, что выдавало в нем бывшее убежище. Незнакомец посоветовал мне принять эти меры предосторожности. К счастью, случилось так, что Юлия и маленькая Маргарита ушли в поля к востоку от нашей хижины; иначе дитя своей невинной болтовней или Юлия своей способностью к предвидению неизбежно выдали бы нашу тайну или, по крайней мере, внушили бы чиновникам мысль, что, задержись они подольше и поищи потщательнее, возможно, им посчастливилось бы преуспеть в достижении цели их поездки. Как бы там ни было, я встретил их у дверей хижины и от них самих узнал о цели их приезда. У Шарля, которого они встретили в полях, они всего лишь спросили, действительно ли находящаяся перед ними хижина принадлежит такому-то и такому-то человеку. С большими подробностями они описали мне облик незнакомца, настаивая на том, что он жил у меня. Им хорошо известно, сообщили они, что летний домик в моем саду тщательно запирался в течение последнего месяца и в нем скрывался какой-то человек. Я был небезразличен к горестям незнакомца, я находился под впечатлением благородства его характера, я искренне верил его утверждениям, что он невиновен и страдает от несправедливых преследований, я не остался бесчувственным к обещанному им вознаграждению и понимал, что получение его, возможно, зависит от безопасности незнакомца. Но более всего я почитал делом чести защитить человека, который доверился мне, и считал, что навеки опозорю себя, если через мое предательство или какое-либо небрежение ему будет причинено зло. Поэтому я уверенно отвечал чиновникам, что сведения их ошибочны, и предложил показать им все уголки дома и своих владений, чтобы они убедились, что у меня никто не скрывается. С большим удовольствием я бы открыто отмел все их допросы и поинтересовался, неужто они считают меня негодяем, способным предать человека, вверившего себя моему великодушию, даже если допустить, что их подозрения имеют под собой основание? И хотя такое поведение выглядело бы достойнее, я счел, что оно лишь укрепило бы их уверенность в моей причастности и увеличило бы угрозу человеку, которого я согласился защищать.

Они приняли предложение произвести обыск и тщательно осмотрели каждый уголок моего владения, где мог скрываться незнакомец. Затем, разочарованные, они перешли к угрозам, пытаясь выудить у меня какие-нибудь сведения. На это я спокойно ответил, что, несмотря на бедность, я не забыл о благородстве своего происхождения и что они уже получили ответ на свои вопросы и ни насилие, ни дурное обращение не вырвут из меня того, о чем я не имел намерения сказать