Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд
Было невозможно отказаться, невозможно противиться, невозможно признаться, что сейчас она хочет лишь одного: сбежать, скрыться, оставить их всех навсегда, тем более что Сибилла будет теперь в безопасности. Оливия отвернулась и прошептала:
– Да.
Нельзя было бросить его теперь… такого старого и такого измученного. Связь между ними оставалась по-прежнему крепкой; она возникла давным-давно, в самый первый день, когда она вошла в Пентланд-Хаус невестой Энсона и поняла, что питает истинное уважение к отцу, а не к сыну. Казалось, старику каким-то образом удалось передать ей часть собственной суровой, патриархальной силы. И сейчас мечтавшая о побеге Оливия очутилась в ловушке; она по-настоящему испугалась, поняв, что, возможно, в конце концов и правда стала одной из Пентландов… твердой, осторожной, не склонной к авантюрам и чуть-чуть озлобленной… одной из тех, кто, лишенный жизненного пламени и сияния, поклоняется строгому, капризному, невидимому богу по имени Долг. Ей вспомнилось язвительное замечание Сабины о «ценностях и замашках мелких торговцев», присущих Пентландам… никакого огня, никакого великолепия, никакого благородства. Тем не менее суровый старик был благороден, хотя и по-своему… Даже Сабина это признавала.
Он заговорил вновь:
– Я оставляю тебе не только деньги… У нас есть Сибилла, а она еще слишком юна и не может свободно распоряжаться своей жизнью…
– Не такая уж она и юная, – со спокойным упрямством сказала Оливия. – Она вольна поступать так, как пожелает. Я постаралась сделать ее мудрее, чем была сама в молодости… может, она даже мудрее меня нынешней.
– Не буду спорить с тобой, дорогая. Ты уже много раз оказывалась права… Да и мир уже не тот, что я помню… Девушки, к примеру, точно изменились.
Джон Пентланд опять взял бумаги и принялся судорожно перелистывать их в не свойственной ему нервной и неуверенной манере. Оливия вдруг поняла, что он лишь притворяется, будто что-то ищет, а на самом деле ему просто не хочется встречаться с ней взглядом. Она ненавидела откровенные признания и теперь боялась, что он вот-вот скажет то, чего она предпочла бы никогда не слышать. Она ненавидела подобные признания, но была человеком, которому все отчего-то стремились довериться.
– Забудем на время про Сибиллу, – продолжил свекор. – В Дареме живет чудаковатая старушка мисс Хэддон, и мы, как тебе известно, уже долгие годы заботимся о ней; а еще Кассандра… Она отнюдь не молодеет, и здоровье у нее все хуже. Нельзя оставлять твою тетушку в руках полоумной мисс Пиви. Я понимаю, что ты тяготишься моей сестрой… Мне тоже всю жизнь было с ней нелегко… – Он мрачно усмехнулся. – Да ты и сама наверняка об этом догадывалась. – Тут он чуть помешкал, а потом сказал: – Но главное – это моя жена.
Его голос обрел напускную резкость, словно старик сумел отсечь все чувства и заговорил так, как говорят глухие люди, не понимающие, как звучит их голос:
– Я не могу оставить ее одну. Когда некому будет о ней позаботиться, кроме наемной сиделки. Не могу умереть, зная, что некому о ней подумать… кроме дрянной деловитой мисс Иган… чужого ей человека. Нет, Оливия… это лишь ты… Мне некому больше ее доверить. – Теперь старик смотрел Оливии прямо в глаза. – Пообещай всегда заботиться о ней… не позволяй им отправить ее в лечебницу. Обещаешь?
И опять она почувствовала себя загнанной в угол.
– Конечно. Конечно, я обещаю вам это.
А что еще она могла ответить?
– Я обязан ей… обязан по гроб жизни… Мне не расплатиться даже после смерти, – добавил он, отведя взгляд и устремив его куда-то вдаль. – Мне не будет покоя, если ее запрут где-то… с посторонними людьми. Понимаешь… когда-то… когда-то… – Он прервался, словно не мог заставить себя закончить фразу.
Беспокойство Оливии сменилось настоящим ужасом. Ей хотелось закричать: «Перестаньте!.. Не надо!» Но чутье подсказывало, что он не остановится и пойдет до конца, как бы больно ему ни было и как бы она ни сопротивлялась.
– Поразительно, – почти спокойно произнес он, – но в нашей семье остались только женщины… и ни одного мужчины… потому что Энсон – это какая-то старая баба.
Тихо, твердо, словно бы находясь в исповедальне или перед неким обезличенным созданием, чуть ли не машиной, старик говорил:
– Что ж, Гораций Пентланд мертв, следовательно, его мы в расчет больше не берем… Но есть еще миссис Соумс… – Он закашлялся, костлявые пальцы вновь судорожно задвигались, точно слова с трудом вырывались из глубин его естества. – Да, есть миссис Соумс… Оливия, я уверен, что ты все понимаешь правильно… и я очень благодарен за твою доброту и человечность, которых мне не дождаться от других. Представляю, как Бикон-стрит и Коммонвелс-авеню три десятка лет перемывали нам с ней косточки… но мне все равно. Они следили за нами… примечали, сколько раз я поднимался по ступеням ее крыльца… когда я пришел, когда ушел… В нашем мире очень много глаз, Оливия, у некоторых они даже на затылках. Не забывай об этом, моя милая. За тобой они тоже следят… видят каждый твой шаг. Мысли твои читают… а коли о чем не догадаются, так сразу додумают. И это верный признак того, что наш мир заболел и прогнил… У них нет собственных жизней… вот они и смотрят, как живут другие… а если кто из них и живет, так одним только прошлым. Именно поэтому я очень жалел Горация Пентланда… только поэтому сочувствовал ему. Моему кузену просто не повезло родиться в таком месте.
Горечь, как кислота, прожигала каждое его слово, да и сам голос звучал горько. Та же горечь пылала в его суровых черных глазах, в которых еще не угас огонь. Оливия осознавала, что никогда прежде не видела свекра таким настоящим, таким искренним. Она слушала, и таинственный туман, окутывавший его душу, рассеивался, как влажная дымка над лугами по утрам. Она видела его таким, каков он был на самом деле: перед ней сидел необычайно мужественный, жесткий, здравомыслящий человек, гораздо более гуманный, чем остальные, и никогда ни на миг не предававший себя.
– Вернемся к миссис Соумс… Оливия, если со мной что-то произойдет… если вдруг я умру первым, я бы хотел, чтобы ты позаботилась и о ней… ради меня и ради нее. Она так долго была со мной терпелива и добра. –