Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд

и правда уничтожит его. Понимаешь, Оливия… есть на свете люди… такие, как ты… у которых достаточно сил, чтобы приглядывать за другими. Это очень трудно… иногда даже невыносимо. Но если бы таких людей не существовало, мир бы распался на части и в нем стало бы невозможно жить. Вот почему я полностью доверился тебе. Именно это я хотел сказать тебе тем вечером. Понимаешь, Оливия, я тебя знаю… И знаю, на что такие, как мы, не способны… Может, из-за нашей слабости или глупости – кто ведает? Но это так. Я знал, что ты из тех, кто поступает как надо.

Оливия слушала, и ей казалось, что решимость опять покидает ее. Это было странное чувство: старик словно бы подчинил ее себе, лишил способности сопротивляться и заточил в крепости из добродетелей, в которые искренне верил сам. Его власть над ней, столь знакомая, пугала, ибо представлялась неодолимой: то была власть человека, который более чем прав, власть человека, который верит.

Оливии страстно захотелось развернуться и убежать прочь, помчаться безрассудно через луга к Майклу, навсегда оставив позади спокойный и красивый особняк под вязами.

– Есть вещи, – продолжал он, – которые непозволительны для… таких, как мы, Оливия. Они недопустимы, потому что могут безвозвратно нас разрушить. Их нельзя сделать, сохранив достоинство.

И она поняла, о чем он говорит, столь же ясно, как тогда, когда стояла в одиночестве среди ночи, точно зная, что появившиеся из тумана фигуры – это Хиггинс и мисс Иган.

– А теперь иди в дом и телефонируй Энсону. Представляю, как он расстроится и разозлится, однако мне удастся угомонить и его… и Кэсси. Она-то все мечтала поженить Сибиллу с младшим Мэннерингом.

Все утро Энсона не было в конторе; как сказал секретарь, он ушел на собрание Общества опекунов молодых работающих девушек, не имеющих дома, и попросил его не беспокоить. Однако тетя Кэсси узнала новость тем же утром, когда явилась в Пентланд-Хаус со своим обычным визитом. Оливия постаралась сообщить ей о свадьбе как можно деликатнее, но, поняв, что произошло, пожилая леди тут же впала в глубочайшее отчаяние. Глаза у нее стали дикими, тело сотрясалось от рыданий, а волосы растрепались. Она повернула дело так, будто Жан соблазнил Сибиллу и теперь та навсегда для всех потеряна. Тетушка беспрестанно повторяла, что такого в роду Пентландов еще не случалось, и прерывалась лишь для того, чтобы выразить несчастной Оливии свое искреннее сочувствие; в конце концов Оливия, на которую вновь снизошло опасное спокойствие, напомнила ей о тайном браке Джареда Пентланда и Савины Дальгедо и решительно велела не нести подобный вздор.

Потрясенная грубостью тетя Кэсси едва не сомлела, и Питерса срочно отправили за нюхательной солью, но тут в дом как раз явилась победоносно улыбающаяся Сабина. Соль тетушке поднесла именно она, причем сделала это с мрачнейшим видом, будто то была не соль, а раскаленные угли. Немного успокоившись, старуха опять принялась твердить свое:

– Бедняжка Сибилла… Горемычная невинная девочка… Ну почему такое случилось именно с ней?!

Оливия, вновь не выдержав, сказала:

– Жан – прекрасный молодой человек. Я уверена, Сибилла сделала правильный выбор. – А потом, пытаясь хотя бы немного унять душевную боль тетушки, добавила: – Тетя Кэсси, он очень богатый… значительно богаче, чем многие местные женихи.

Эти слова произвели гораздо более целительный эффект, чем нюхательная соль: пожилая дама достаточно совладала с собой для того, чтобы заинтересоваться подробностями, и спросила, где беглецам удалось достать автомобиль.

– Уехали на моем, – сухо пояснила Сабина. – Я им его одолжила.

Результат не заставил себя ждать и оказался таким, о каком Сабине только мечталось. Тетка сразу выпрямилась, ощетинилась и, чуть не задыхаясь, прокричала:

– Ах ты, ехидна! Ума не приложу, за что Бог послал мне столь тяжкое испытание. Ты всегда желала нам зла и наконец добилась своего! Да пощадит Господь твою грешную душу! – А потом опять разразилась плачем, причитая: – Бедненькая, несчастненькая моя девочка… Что теперь люди-то скажут? Что обо всем этом подумают?

– Хватит злопыхательствовать, тетя Кэсси, – оборвала ее Сабина и, взяв себя в руки, продолжила: – Мне, знаете ли, тоже нелегко… Пока они не вернут мою машину, ни в какой Ньюпорт я не попаду.

– Ты… Ты!.. – взвилась было старуха, но тут же бессильно смолкла.

– Наверное, стоит обо всем сообщить младшему Мэннерингу, – беспощадно предложила Сабина.

– Да! – вскричала вновь ожившая тетя Кэсси. – Да! Ведь здесь есть юноша, за которого она могла выйти замуж…

– И еще миссис Соумс надо рассказать. Пусть за них порадуется, – не отступала племянница.

Тут впервые почти за полчаса в разговор вмешалась Оливия:

– Миссис Соумс что-либо рассказывать бесполезно. Мистер Пентланд уже успел навестить ее, но она так и не поняла, что он пытается ей рассказать. Она как в тумане… в полубессознательном состоянии… Кажется, на сей раз ей не оправиться.

И она еле слышным из-за всхлипываний тетушки шепотом обратилась к подруге:

– Для него это подобно концу света. Даже не знаю, как он теперь будет жить.

Сумятица и неразбериха этого дня явно не собирались сдавать свои позиции. Тетю Кэсси пригласили к столу, но она сказала, что ей сейчас кусок в горло не полезет.

– И крошки проглотить не смогу, – мелодраматически заявила она.

– Будет много вкусного, – продолжала уговаривать Оливия.

– Нет… нет… даже не проси!

Но при этом Кассандра Струтерс вовсе не собиралась покидать поле битвы и прилегла на диван Горация Пентланда прикорнуть и поднабраться сил, пока остальные обедают.

Наконец объявился Энсон; ему сообщили новость, после чего телефон взорвался угрозами. Он немедленно, говорил разгневанный отец, наймет машину (что являлось из ряда вон выходящим событием, свидетельствующим о крайней степени возмущения) и тут же приедет домой.

А потом довольно неожиданно раздался звонок от Майкла.

– Я только что вернулся, – сказал он и пригласил Оливию прокатиться с ним на лошадях. – Нам надо немедленно поговорить.

Она отказалась от конной прогулки, но согласилась встретиться с ним на полпути между их домами, у сосняка, где когда-то Хиггинс обнаружил лисят.

– Только прямо сейчас я не могу, – добавила Оливия, – и ты лучше сюда сейчас не приезжай.

По какой-то причине, вероятно опасаясь, как бы О'Хара не использовал новость в качестве оружия, чтобы сломить ее волю, она умолчала о бегстве и свадьбе. В суматохе дня, пока одна нервная сцена сменялась другой, кипели страсти и не смолкал телефон, Оливия все думала, думала и думала, и в конце концов царящий вокруг переполох утерял для нее всякую важность. Она осознала, что Джон Пентланд, должно быть, жил именно