Проблема Аладдина - Эрнст Юнгер
32
Так и вышло, хоть я и начал со скромной, может, даже несколько сомнительной должности. Тут необходимо кое-что разъяснить.
Деда своего я помню невысоким, поджарым мужчиной. Он был моим крестным; в его честь меня назвали Фридрихом. Из Лигницкого гарнизона он отправился на первую большую войну, в которой участвовал до самого конца, сначала на фронте, а затем в штабе Макензенаxxii. Он любил рассказывать о походе в Румыниюxxiii, об операциях в старинном стиле. Он продлил войну, уже после Версальского мираxxiv поступив в добровольческий корпус и отличившись в каком-то сражении, по-моему, при Аннабергеxxv. Благодаря этому наша семья еще тридцать лет сохраняла свое имущество.
Я тут плаваю в датах, так как, хоть история меня восхищает, знания мои простираются лишь до 1888 года, Года трех императоровxxvi. Потом начинаются предродовые схватки титанизма, внеисторического времени. В том году, незадолго до приступа в Туринеxxvii, Ницше решил выстроить свой труд «с расчетом на катастрофу»xxviii.
Это на полях, поскольку имеет отношение к моей проблеме. Лично дед от продления, которому способствовал, не выиграл ничего – он родился младшим сыном. Да и владения все больше утопали в долгах, по крайней мере до «Восточной помощи» старика Гинденбургаxxix. Дед унаследовал мало; лучшим стала удобная квартира в Шарлоттенбурге недалеко от замка. В детстве я часто его навещал. В довольно маленьких комнатах стояла старинная мебель, а картины, частично с дарственными надписями монархов, увешивали стены до самой прихожей. Все, что мне известно из фамильной истории, я знаю оттуда. Кроме того, общие сведения, – старик любил читать мемуары и был хорошим рассказчиком.
Я говорю «старик», поскольку так мне казалось тогда; вообще он отличался бодростью, ведь до второй катастрофы дед подумывал еще разок надеть военный мундир. Но тут здоровье ему уже отказало; забот добавила простата, мучили и подагрические боли: когда курил, сигарету он держал странно скрюченными пальцами.
33
Если судить по происхождению, деду подошла бы роль узколобого реакционера, но это было, как говорит Штирнер, «не его дело»xxx, или, в крайнем случае, его личное дело. Он занимался им в штеглицкой квартире со старой мебелью и картинами, снаружи никто ничего не замечал. Мне даже думается, нашим левым не хватало таких людей, как дед. Вероятно, в данном отношении я кое-что от него унаследовал. Иначе как объяснить, что, окончив гимназию, я добровольно вернулся в Лигниц?
В любом случае дед энергично покончил со всем, по его словам, «старьем». Он еще выписывал «Дворянский листок», но читал либеральные газеты, и не только экономическую часть. Свою долю наследства вложил в одну из крупных страховых фирм и получил там место. Теперь он носил костюмы шотландской шерсти и серые галстуки с жемчужными булавками; орден в петлице заменило зубчатое колесо ротарианцаxxxi. Дед любил играть в слова, разгадывать головоломки и говорил: «Теперь я выдвинулся в ротарийца». То же было и с его новым именем; от старого он отказался, как и от титула. «Что мне с ним делать, когда я приду к клиенту? Это будет смущать нас обоих и повредит делу. Мы в “Идуне” скромны».
Последовав примеру Филиппа Эгалитеxxxii, он назвался Баро, так что клиенты, даже о том не догадываясь, именовали его «господин барон». Унаследовав его имя, я вправе нынче представляться Фридрихом Баро.
34
Теперь о дядюшке Фридолине. Мой отец не дожил до старости, могила его неизвестна. Имя значится на надгробии деда: «Пропал без вести на Кавказе». У него было две сестры, Фридерика и Эрика. Фридерика уродилась дурнушкой, немного скособоченной, однако обладала хорошим характером и стала прекрасной хозяйкой. Эрика выросла красавицей, замуж не вышла и умерла во время уничтожения Берлина при обстоятельствах, о коих мне хотелось бы умолчать.
Тот, кто выбирает в жены такую, как Фридерика, послушен своему лишенному фантазии практическому рассудку, но не будет обманут. Подобную склонность продемонстрировал и дядюшка Фридолин. Он тоже не мог похвастаться внешностью, однако вы могли на него положиться. Со временем супруги осознали связавшую их тайную гармонию.
Позже оказалось, что Фридерика весьма удачно вышла замуж. Что она принесет ему скромное состояние, Фридолин узнал, лишь попросив у деда ее руки – все как полагается. Родичи-дворяне вызывали у него скорее неловкое чувство, не они определили его выбор, и избранница ставила ему это в большую заслугу. «Мы вступили в брак по любви», – любила говорить она.
Дед, с одной стороны, не мог не радоваться, что Фридерика надела обручальное кольцо, а с другой – был не слишком доволен. Желая отодвинуть неприятности, он обычно переходил на потсдамский говор, правда, не так грубо, как папаша Врангель, живший неподалеку отсюда сто лет назад.
– Этого еще не хватало, Фридолин Гедке, негодный буххалтер, да еще на гро́бовой фабрике. Но в целом неплохо, совсем неплохо, мы хорошо поговорили, в принци́пе девчонке повезло.
35
Интересно, о чем они могли говорить, да еще «хорошо»? Страхование жизни и гробы сперва вызывали смутный интерес, усилившийся, когда дядя Фридолин начал процветать.
Гимназистом я время от времени наносил супругам обязательные визиты. Ходить туда я не любил, хотя тетя Фридерика щедро меня угощала. Она была сильно привязана к семье. Квартира находилась на одной из невзрачных улиц между Шпре и Александерплац и, сверкая безвкусием, содержалась в сияющей чистоте. В ней царила прозаическая атмосфера. Разговоры не выходили за рамки обыденного.
Дядюшка Фридолин был человеком неприметным, из тех, кого встречаешь повсюду в конторах, за окошками касс и тут же забываешь. Такой опрятный, энергичный, корректный, что становилось неловко. Носил он дешевые готовые костюмы, а к ним, как тогда говорили, «браслетики и бабулетики», то есть накладные манжеты и бабочку.
Примечательными, хотя не очень-то приятными, мне казались его глаза – темные и, можно сказать, с хара́ктерным взглядом. Я имею в виду способность вмиг оценить состоятельность собеседника, сей дар был у дяди выражен чрезвычайно ярко, превосходя его уровень вообще. Так, он сразу видел насквозь аферистов, не только когда они представлялись принцами или миллионерами, но и профессорами или композиторами. При этом необходимо подчеркнуть, что дядя Фридолин ничего не