Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается! - Тая Подлунная

— Ещё сверю приложения.

— Уже сверила.

— Проверю подписи.

— Уже проверила.

— Посмотрю, нет ли…

— Юристочка.

Голос у неё вдруг стал тише. Серьёзнее. Я подняла голову.

Печать сидела у последней строки, маленькая, красная, упрямая. Рабочий артефакт. Напарник с зубцами. Свидетель того, что я уже перестала быть внешним консультантом, но ещё не придумала, как это отрицать убедительно.

— Отдохни, — сказала она. — Ты уже пишешь не как консультант, а как наследница.

Я медленно положила перо.

— Само пройдёт?

Печать подумала.

— Или не пройдёт.

Я сложила бумаги резче, чем нужно.

Зал слушаний при Аббатстве Серого Камня был слишком большим, а моего спокойствия на него явно не хватало.

Здесь, похоже, не видели проблемы в том, чтобы венчать, судить и хранить родовые договоры под одной крышей. В моей прежней жизни за такое слияние функций кто-нибудь обязательно написал бы жалобу. Здесь под это выделили каменный зал.

Высокие окна. Серые стены. Длинные скамьи, на которых род Эйт, род Лидских и все сочувствующие чужому скандалу расположились с видом людей, случайно пришедших на казнь, но готовых остаться до конца из уважения к процедуре.

Я сидела рядом со столом арбитра.

Ассистент, cтарший толкователь, невеста, подозрительный носитель чужого сознания. Прекрасный набор ролей. Осталось только добавить «ответчик по делу о собственной голове» и можно выпускать визитки.

Маркеран был в судебной мантии. Серый камень ткани лежал на плечах без единой мягкой складки. За столом арбитра он снова стал не человеком с деревянным подносом, не мужчиной у окна с выброшенным именем, а должностью.

Очень убедительной должностью. И всё же я уже видела, как он молчит не по форме и это мешало.

Ходатайство лежало передо мной в папке. Пять листов, три приложения, алый оттиск Печати внизу черновика и неприятная фраза, которая последние часы шуршала в голове: не как консультант, а как наследница.

Вчера от этого можно было отшутиться. Сегодня на скамьях сидели люди, которым шутка могла показаться доказательством.

Наследница, толкователь, человек или удачная юридическая аномалия с чужим почерком.

Печать на манжете сохраняла спокойствие, красный сургуч держался ровно. Рабочий артефакт принял, что зал слушаний не место для комментариев про сахарную пыльцу. Редкий случай процессуальной зрелости воска.

— Леди Лидская, — негромко произнёс Маркеран, не поворачивая головы.

— Да?

— Дышите.

— Я дышу.

— Как человек, который пытается доказать дыхание документом.

Неприятно точное замечание.

Я вдохнула. Воздух пах холодным камнем, чернилами и залом, который ждал чужой ошибки. В судах это почти всегда чувствуется раньше первого вопроса.

Двери в дальнем конце зала открылись. Шёпот прошёл по скамьям так быстро, будто его заранее заверили у нотариуса. Дриан Эйт-Мэррус вошёл без спешки.

Высокий, сухой, ухоженный до неприятной аккуратности. Тёмно-серый сюртук сидел на нём так, словно ткань тоже тридцать лет соблюдала порядок. Чёрные перчатки. Серебряная цепочка часов. Очки на тонкой оправе.

Лицо архивиста, а не злодея. Злодеи в книгах должны хоть чем-нибудь помогать читателю: плащом, смехом, кольцом с ядом, привычкой стоять в тени. Дриан выглядел как человек, которому доверяют ключ от шкафа с договорами.

Он остановился перед столом арбитра и поклонился.

— Милорд, — Произнёс он ровно.

— Лорд Мэррус, — ответил Маркеран.

Не «Дриан». В зале это услышали, а печать на манжете стала чуть теплее.

Дриан положил на стол тонкую папку.

— До рассмотрения вопроса о возврате пункта двадцать один-четыре к стандартной редакции Скрижали я прошу принять предварительное ходатайство.

Вот оно. Не атака мечом, крик или обвинение. Папка — cамое опасное оружие цивилизованных мерзавцев.

Маркеран не потянулся к ней сразу.

— Основание?

— Сомнение в правоспособности заявителя.

Зал затих окончательно.

Юридические слова половина зала могла не понять. Направление удара поняли все, и от этого скамьи вдруг заскрипели тише.

Я удержала лицо. Кажется.

Внутри всё равно что-то неприятно сжалось. Не страх. Профессиональное тело страха: холод в животе, сухость во рту, желание немедленно возразить слишком быстро.

Нельзя. Маркеран вчера сказал: пусть закончит формулировку. У таких ходатайств слабое место обычно в последнем предложении. Я вцепилась в эту фразу, как в край стола.

Дриан развернул лист.

— Прошу назначить освидетельствование леди Эленоры Лидской на предмет подмены сознания, вмешательства в волю носителя и невозможности самостоятельного выражения согласия по брачному договору рода Эйт.

Очень чисто. К пункту седьмому, как чисто.

Он не сказал «самозванка». Не сказал «одержимая». Не сказал «чужая женщина в теле невесты». Он сказал: воля носителя, самостоятельное согласие, освидетельствование.

Такими словами можно было убить мягко. И подложить платочек с монограммой рода, чтобы кровь не испортила стол.

Маркеран взял ходатайство. Прочитал первую страницу. Потом вторую. На лице у него ничего не изменилось.

Это тоже раздражало. Человек с каменным лицом рядом хорош, когда тебя защищают от паники. Плох, когда хочется понять, понимает ли он, что документ юридически опасен.

А документ был опасен. По букве Дриан имел право.

Сначала он ставил под сомнение моё согласие. Потом мой статус.

Ходатайство перед Маркераном уже не казалось документом. Скорее черновиком, который кто-то вынес в зал раньше времени и теперь требовал считать доказательством.

Печать молчала. Умница. В этой комнате лишние зубы были бы сейчас некстати.

— Лорд Мэррус, — произнёс Маркеран. — Вы заявляете, что леди Лидская не способна выражать свою волю?

— Я заявляю, что есть разумное сомнение.

— На каком основании?

Дриан повернул голову ко мне. Не резко. Не театрально. Просто теперь он смотрел прямо в глаза. Серые? Карие? Цвет я не запомнила. Запомнила сухость: так смотрят на папку, которую давно пора вернуть на место.

— На основании резкого изменения речевых привычек, профессиональных навыков, отсутствовавших у леди Лидской ранее, и вмешательства родовой Печати, которая признала её Старшим толкователем в момент, когда договор уже находился под спором.

Очень мило. Он даже Печать вписал как проблему. Та нагрелась сильнее. Я чуть сдвинула рукав, прикрывая её от зала.

Спрятать Печать от ходатайства рукавом было так же разумно, как возражать дождю зонтом из бумаги. Но я всё равно держала ткань.

— То есть, — уточнил Маркеран, — компетентность леди Лидской вы считаете симптомом?

Шёпот на скамьях дрогнул и тут же умер.

Дриан не изменился в лице.

— Внезапную компетентность, милорд. Особенно компетентность в области, к которой прежняя леди Лидская не имела доступа.

Вот теперь зал посмотрел на меня по-настоящему. До этого на меня смотрели как на странную невесту с говорящей Печатью. Теперь взгляд зала стал другим: не кто виноват, а кто вообще сидит у стола арбитра.

Я держала спину. Корсет помогал. Ненавистная конструкция