Мастер - Лора Котовская
Он надеялся с помощью книги обрести могущество, как его предок, думал, что сможет контролировать то, что разорвало на части его предков. Он пытался провести ритуал, но что-то снова пошло не так. И он погиб. Неизвестно, случайно ли, или его убили, когда он начал произносить первые слова заклинания, и воздух вокруг него стал густым, как смола, а тени в комнате потянулись к нему, словно живые. А теперь… вот я здесь. В его теле. Два ошибочных ритуала, два безрассудных деяния… и вот результат: я, застрявший между прошлым и настоящим, между жизнью и смертью.
Мне стало невыносимо грустно. Бедный ребёнок, мой потомок, загнанный в угол. Печаль сдавила грудь, словно камень, тяжёлый и холодный, не дающий сделать глубокий вдох, и на мгновение я даже забыл, где нахожусь — в автобусе, среди чужих людей, или в той комнате, где когда-то умирал. В той комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем старых часов на стене — этот звук был таким обыденным, таким нормальным, что на его фоне вся моя история казалась нелепым сном. И я вдруг понял: книга не хотела от меня секретов. Она ждала, когда я вспомню, кто я такой. И я вспомнил: я — прародитель своего рода. Я тот, кто управляет своей судьбой. Спи спокойно, мой ребёнок, наш род будет отомщён…
Благодаря моей восстановленной памяти всё встало по местам. Эта практика мне очень нужна — я наберусь сил и спланирую, как мне отомстить за род. Что же касаемо Т-класса, то их будет учить Мастер. Они станут лучшими, если выживут…
Вечерняя тишина лагеря была нарушена только треском костра и шелестом ветра в палатках — звуки, которые ещё минуту назад казались уютными, теперь царапали слух, будто предвещая беду. Искры от огня взмывали вверх, на мгновение вспыхивали золотом и тут же гасли, растворяясь в густой синеве неба, словно крошечные звёзды, которым не суждено было засиять. Над поляной медленно сгущалась темнота, и в её плотном покрывале привычные очертания вещей теряли чёткость: палатки детей казались теперь не просто куском ткани на каркасе, а чем-то вроде насторожённой стаи зверей, готовой сорваться с места; тени от веток ложились на землю неровными, рваными линиями, будто кто-то нарочно чертил на земле знаки предупреждения.
Я сидел на валуне, облокотившись на палку, и наблюдал за детьми. Тёплый свет костра окрашивал их лица в медовые тона, и на этом фоне они казались почти безмятежными — как на старой фотографии, где никто ещё не знает, что случится завтра. Они смеялись, делились впечатлениями о сегодняшнем дне, кто-то даже пытался пересказать неудачное заклинание, и все дружно хохотали над тем, как у кого-то вместо щита получилась прозрачная, дрожащая, как желе, плёнка. В их смехе ещё звенела беззаботность, и от этого становилось особенно горько — потому что я знал то, чего не знали они.
Рядом с Артёмом лежала его потрёпанная тетрадь — он весь день что-то чертил в ней какие-то схемы, похожие на руны, и время от времени сверялся с ними, будто пытался вывести идеальную формулу заклинания. Сейчас тетрадь была раскрыта на странице, где аккуратным, почти каллиграфическим почерком было выведено: «Щит: 3 фазы, 7 точек напряжения». Рядом кто-то из ребят приписал размашистым почерком: «И 100 500 попыток». Артём тогда фыркнул и зачеркнул надпись, но не до конца — сквозь чёрную полосу всё ещё проглядывали цифры. Теперь эта тетрадь лежала в пыли, уголок страницы потемнел от копоти, а по краю расползлось тёмное пятно — то ли от капли воды, то ли от чего-то другого, что я не хотел называть. Рядом валялась жестяная кружка с отбитой эмалью — он всегда пил из неё, уверяя, что так чай вкуснее. На ободке виднелся едва заметный скол, который он сам когда-то провёл ногтем, проверяя, «насколько крепкая магия у простых вещей». Чуть поодаль лежал его рюкзак — наполовину расстёгнутый, с торчащим из бокового кармана мотком верёвки и маленьким компасом на карабине. Компас был старый, с треснувшим стеклом, но Артём клялся, что он «чувствует север лучше любого мха».
Они не подозревали, что за грядой деревьев уже клокочет опасность. Она надвигается неотвратимо, как обычно в нашу жизнь приходит что-то разрушающее. Не простые кабаны. Не обычная дичь. А что-то большее.
Это были существа, рождённые не от обычных родителей, а от магически мутировавших зверей. Их мускулы были натянуты, как струны арфы, готовые лопнуть от напряжения, а глаза горели зелёным огнём, отражающим луну, но не её мягкий свет, а её холодную, безжалостную суть. Я почувствовал их приход ещё до того, как они вышли из-под полога деревьев: не просто одинокий зверь, а целое стадо, движимое не инстинктом, а чем-то вроде коллективного бессознательного гнева — единой, тёмной волей, которая гнала их вперёд. Гнев их был вызван нами, нашим присутствием, а ещё точнее — мы зашли на их территорию и расположились на ней…
Карина подошла ко мне и спросила так, чтобы никто не слышал:
— Ты чувствуешь это? Надо что-то делать.
— Да, но делать ничего не нужно, — спокойно ответил я.
— Ты уверен в этом? Это очень опасно… Надеюсь, ты понимаешь, что может быть трагедия, — Карина беспокойно оглядывалась вокруг.
Я подошёл к ней чуть ближе и чётко произнёс:
— Я прошу тебя не вмешиваться и ничего не делать. Сейчас будет урок. Пожалуйста, верь мне, всё под контролем.
Карина хотела что-то сказать, но посмотрела мне в глаза, вздохнула и кивнула.
— Не вмешивайся, это важно.
Она ещё раз печально кивнула и отошла в сторону.
Воздух вокруг стал гуще, тяжелее, будто сам лес затаил дыхание, предупреждая: «Они идут». Даже пламя костра на мгновение притихло, будто тоже почувствовало эту тяжесть, и стало гореть ниже, плотнее, с каким-то тревожным, почти синеватым оттенком. Даже запах дыма изменился — из привычного, уютного он стал резким, почти едким, будто костёр пытался предупредить нас. Земля под ногами едва ощутимо вибрировала — сначала это было похоже на отдалённый гром, но потом вибрация стала чётче, ритмичнее, будто лес отсчитывал секунды до катастрофы.
Первый сигнал — треск сучьев, резкий, как выстрел. Дети подняли головы, на лицах мелькнуло любопытство, смешанное с лёгкой тревогой. Кто-то замер с куском сухаря в руке,