Мастер - Лора Котовская
Чуть поодаль валялся чей-то ботинок — один, без пары, носок торчал наружу, смятый и грязный, и в этом одиноком предмете было что-то особенно горькое, словно он символизировал, как легко рассыпается привычный порядок. На влажной земле рядом с ботинком отпечатался след кабана — глубокий, с чёткими краями, будто зверь специально вдавил копыто посильнее, чтобы оставить метку: «Я здесь. Я вернусь». Рядом виднелся ещё один след — поменьше, будто рядом шёл детёныш, и это было страшнее всего: значит, стая была не просто большой, а семейной, а такие звери защищают своё до последнего. Между следами темнела лужица крови — густая, почти чёрная в сумерках, и по её краям уже начали собираться муравьи, будто спешили урвать свою долю прежде, чем земля впитает всё без остатка.
А я? Я улыбался. Улыбался, как маньяк на последней стадии наркотического галлюциноза — или как человек, который слишком долго смотрел в бездну и теперь видит в ней смысл. И кто-то заметил.
— Вы… вы же наш учитель?! — заорал пацан, подорвавшись на мине собственной тупости.
Это был тот самый парень, который ещё вчера называл Александра Остромира «отбросом», «мусором», «слабаком», тыкал в него пальцем на переменах и смеялся так громко, будто пытался заглушить собственный страх.
Сегодня же, когда свиньи терзали его товарищей, он внезапно осознал: учитель — это тот, кто должен их спасти. В его глазах плескался ужас, смешанный с надеждой, которая уже была обречена. Глаза налились кровью, зубы сжаты так, что видна была десна, а на виске пульсировала синяя жилка, будто отсчитывала последние секунды его прежней жизни. На его куртке темнело пятно — не просто грязь, а кровь, впитавшаяся в ткань, и она казалась почти чёрной в тусклом свете догорающего костра. Из пореза на скуле сочилась тонкая струйка, стекала по шее и пряталась за воротником, но он этого даже не замечал.
Его пальцы мелко тряслись, и эта дрожь была не от холода, а от того, что мир вдруг стал слишком большим и слишком жестоким. На куртке у него болтался брелок-талисман — дешёвый пластиковый волчонок, который он всегда крутил на пальце, когда нервничал. Сейчас брелок был сжат в кулаке так крепко, что острые края впивались в ладонь, но парень не чувствовал боли.
На внутренней стороне запястья у него виднелась татуировка — небрежно наколотый компас, стрелка которого указывала куда-то в сторону, не совпадающую ни с одним из направлений света. Сейчас этот компас казался такой же бесполезной шуткой, как и сам брелок. На рукаве куртки зацепилась тонкая нитка — ярко-красная, будто вырванная из чьего-то шарфа, и она нелепо контрастировала с общей серостью и грязью, словно напоминание о том, что когда-то здесь было место и для цвета.
— Ты думаешь, я пришёл сюда, чтобы быть твоей няней? — я медленно встал, и моя тень удлинилась, как лезвие ножа в темноте, легла на землю чёрной полосой, будто заранее отмечая границы, за которые нельзя отступать. — Ты четыре года учился магии. Четыре. Года.
Я сделал шаг вперёд, и воздух вокруг меня замер, словно даже ветер боялся шевельнуться.
— А теперь посмотрите на себя. Два десятка «магов с высшим образованием» не смогли справиться с кабанами. С СЕМЬЮ ЖАЛКИМИ СВИНЬЯМИ.
Пацан осел на землю, как мешок с отходами, его плечи поникли, а кулаки разжались, будто из них вынули всю злость, оставив только пустоту. Я похлопал его по щеке — не ласково, не утешающе, а как хирург проверяет остроту скальпеля: резко, точно, без эмоций.
— Что ты сделал, а? — мой голос был ледяным, будто каждое слово покрывалось инеем, прежде чем сорваться с губ. — Где твои заклинания? Где твоя «боевая магия»? Ты даже не попытался остановить их. Или ты так и будешь стоять с открытым ртом, пока кто-то другой будет сражаться за тебя?
Мой кулак ударил под дых. Пацан согнулся, хватая ртом воздух, как рыба на берегу. Нога — в лицо. Кости хрустнули, звук был сухим, противным, как треск старой ветки. Пацан повалился на бок, прикрывая голову руками, но уже не кричал. Только тяжело дышал, и в этом дыхании слышалось что-то новое — не обида, а понимание. По его щеке медленно ползла капля крови, смешиваясь с грязью, и он даже не пытался её стереть. Пальцы его дрожали, и эта дрожь была не от холода, а от того, что мир вдруг стал слишком большим и слишком жестоким.
— Вы здесь, чтобы учиться, — я обвёл холодным брезгливым взглядом онемевших от шока учеников. Мой голос звучал не как крик, а как приговор, который нельзя обжаловать. — Не чтобы сидеть на заднице и ждать, когда мамочка вытрет вам сопли.
Мой взгляд упал на какой-то журнал, валявшийся у меня под ногами. Я поднял его и начал листать с такой скоростью, что страницы шелестели, как крылья испуганной птицы, готовой сорваться в полёт. На обложке журнала виднелась царапина — старая, будто кто-то пытался содрать с неё слой лака, но остановился на полпути. От этого мелкого изъяна вся вещь казалась ещё более безжалостной — как будто даже бумага устала от бесконечных списков и оценок.
На полях одной из страниц кто-то вывел карандашом: «Если умру — скажите маме, что я старался». Надпись была сделана детским, неуверенным почерком, и сейчас она выглядела как нелепая, горькая шутка. В углу страницы виднелся ещё один след — крошечное тёмное пятнышко, будто кто-то капнул воском и не успел стереть.
На развороте, между строками, кто-то торопливо набросал схему — неровный круг с расходящимися линиями, похожий на примитивную карту или магический символ, который так и не успели довести до ума.
Я показал всем этот листок с дурацкой шуткой.
— Видите? Это кто-то из вас написал. Хорошо будет смотреться на надгробии, верно?
Ответом мне была тяжелая тишина...
— Мира — маг жизни. Отличница. Так где же твои лекарства? Где твоя целебная магия?
Мира стояла бледная, как полотно после дождя, её руки светились зелёным, но слишком ярко, слишком безрассудно, будто она пыталась залить рану светом, как водой. Артём — парень с разорванным брюхом — задыхался, его кожа становилась пепельной, а края раны уже начинали темнеть: признак того, что магия не успевала бороться с ядом, который несли клыки этих тварей. На её пальцах дрожали тонкие нити энергии, они рвались и снова сплетались, как перепуганные змеи, не находя правильного пути. Зелёный свет пульсировал рвано, то вспыхивая ярче, то почти угасая, и от этого Артёма бросало то в жар, то